Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

«Я дервиш, йог, марсианин, что угодно, но не рядовой пехотного запасного полка!» – возмущается Хлебников и просит художника-врача Кульбина прислать ему освободительный диагноз.

Июнь

На юго-западном фронте начинается наступательная операция – Луцкий прорыв. Русская армия оттесняет австро-германские войска и движется в сторону Луцка, рядом с которым несколько лет назад проводили лето Андрей Белый и Ася Тургенева.

Сидя в Дорнахе, Белый вспоминает то лето: тогда их с Асей повсюду преследовал странный громоподобный звук – он появлялся из ниоткуда, без всякой причины. Что это было?

В Дорнахе гром стал привычным делом: здесь слышны постоянные выстрелы пушек на немецко-французской границе. Местные не обращают на этот грохот никакого внимания. Страницы газет с фронтовыми сводками пролистываются, на холме высится Гетеанум, антропософы живут отдельно от всего мира.

Полгода назад Андрей Белый признался Наташе Тургеневой, сестре Аси, в любви. Он был настойчив, навязчив, безумен – настолько, что Наташе и Асе пришлось жаловаться на него доктору Штейнеру. С тех пор на Белого смотрят как на дурачка. Он разочаровывается в мистических поисках, звездные миры закрываются, одно желание – уехать. Белый ищет веской причины для отъезда в Россию и находит: приближается призыв его возраста.

Приближается призыв, под который может попасть и Блок. Блоку 35 лет. Он находит у себя первый седой волос, говорит с Любовью Менделеевой о старости, смотрит на нее и думает:

«У меня женщин не 100–200–300 (или больше?), а всего две: одна – Люба; другая – все остальные, и они – разные, и я – разный».

Июль. Время жарить соловьев

Блок узнает, что призван. Он зачислен табельщиком в инженерно-строительную дружину и будет служить в глухих болотах где-то в Беларуси.

Андрей Белый также узнает о призыве и собирает чемодан – путь в Россию будет долгим.

Владислав Ходасевич в Коктебеле – врач установил, что никакого туберкулеза позвоночника у него нет, гипсовый корсет можно снимать. Но Ходасевич не снимает корсет: он притворяется тяжело больным, чтобы не идти в армию.

Рядом с Ходасевичем, в Коктебеле, отдыхает Сергей Эфрон. Он, напротив, очень хочет служить, но его документы где-то затерялись. Все лето Эфрон ждет вызова от воинского начальника.

В Коктебеле недавно вернувшийся из Парижа Волошин. В Коктебеле Мандельштам – им призыв пока не грозит.

Призванный еще весной Игорь Северянин оказался совсем никудышным солдатом и сослан в санитары. Поэт, обещавший повести всех на Берлин, моет туалеты. Впрочем, одна из влиятельных поклонниц уже замолвила словечко – скоро Северянина признают негодным к службе и освободят.

Есенин служит в санитарном поезде.

Доктор Кульбин признает Хлебникова сумасшедшим, но короля времени не собираются так легко отпускать и начинают таскать по комиссиям.

Пастернак на Урале, работает воспитателем в семье директора завода по производству хлороформа. Помимо этого, ему поручены обязанности письмоводителя в конторе. Он отвечает за воинский учет и очень боится допустить ошибку и случайно отправить кого-то на фронт.

Перед отъездом на место службы Блок успевает заехать в любимое Шахматово. Старый деревянный дом, шиповник, мать, тетка, воспоминания, детство. Блок проводит здесь три дня и уезжает. Больше он никогда сюда не вернется.

В ходе Луцкого прорыва русская армия теряет около пятисот тысяч солдат и офицеров (убитыми, ранеными, пропавшими без вести, пленными). Австрийско-немецкая армия теряет в три раза больше.

Август

Александрийский гусарский полк стоит у берегов Двины. Услышав череду выстрелов, солдаты прыгают в окопы. Стреляют неизвестно откуда – пули пролетают со свистом. Над окопами, на открытом, простреливаемом со всех сторон месте, стоит и курит папиросу Гумилев. Его всегда привлекала рискованность игры, и, стоя под пулями, он совершенно спокоен. Гумилев стоит, австрийцы стреляют, далеко-далеко на озере Чад изысканный бродит жираф.

Сентябрь

Андрей Белый приезжает в Россию и получает трехмесячную отсрочку от службы по состоянию здоровья. Он встречается со своими старыми знакомыми: с Мережковским и Гиппиус, с Сергеем Соловьевым и Любовью Менделеевой. Все замечают: с Белым что-то не так. Он надломлен, он плохо выглядит, он нервнее обычного, что-то в нем безвозвратно повредилось, и в некоторые моменты он вовсе кажется сумасшедшим.