Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Религиозным воспитанием детей занималась мать (иногда тетя или бабушка), заставляла их ежедневно читать молитву, знакомила с Библией. Мать также учила детей грамоте и наказывала, когда считала это необходимым. «Наказывала нас, детей, мать довольно часто, хотя и любила нас горячо. В спальне ее, за туалетным зеркалом, всегда торчала розга, и эта розга всегда ходила по нас, когда мы упрямились, дерзничали или портили какие-либо вещи, – вспоминает Лейкин. – Мать была горяча, но отходчива. Когда гнев ее проходил, она выманивала меня из-под кровати уже гостинцами. Отец был мягче матери, и когда мать наказывала, отнимал меня от нее, но и он раза два отхлестал меня подтяжками. Секли обыкновенно, повалив на четвереньки и ущемив голову между колен. Тогда это было в обычае и составляло непременную суть воспитания детей. <…> В большом ходу были ременные плетки, продававшиеся в игрушечных и щепяных магазинах, и эти плетки даже дарили детям на елку. <…> Розга и плетка ходили и по девочкам. <…> Мать моя тоже не делала исключения для моих маленьких сестер. Плетка имела гражданственность, была какой-то непременной принадлежностью воспитания и учения. Когда меня дома посадили за азбуку… прежде всего положили на стол плетку. Делалось это добродушно, без злобы, но делалось. Была даже поговорка о плетке при учении: „аз, буки – бери указку в руки, фита, ижица – плетка ближится“. Были случаи, когда нас, детей, стегали ласково, ради обычая, например, в Вербную субботу, возвратясь от всенощной с освященной в церкви вербой. Делали вербой три удара и приговаривали: „Верба – хлест, бей до слез, третье – на здоровье“. <…> Так было заведено у нас, у нашей родни и знакомых наших из купечества»[839].

Купцы владели грамотой, это шло от староверов, собирали книги, иногда переписывали их и устраивали домашние чтения вслух: «В зимние вечера у нас иногда происходило и литературное чтение. Дядя Василий, любитель стихов, читал по рукописным экземплярам „Евгения Онегина“ Пушкина и „Горе от ума“ Грибоедова. Печатные экземпляры были тогда очень редки. Читались и „Мертвые души“ Гоголя. А все домашние сидели и слушали. Чтение происходило в маленькой гостиной при двух сальных свечах, – пишет Лейкин, – читали и „Ивана Выжигина“ Булгарина, который тогда имел большой успех. Читали „Тысячу одну ночь“ – арабские сказки Шехерезады. Мать крестная… рассказывала эпизоды из романов Купера и Вальтер Скотта. <…> Отец и дядя знали наизусть много цитат из „Евгения Онегина“ и „Горе от ума“ и очень часто употребляли их в разговорах. Переписаны экземпляры этих сочинений были самим дядей Василием»[840]. В семьях староверов «чтение каждой светской книги и газеты считалось грехом и отпадением от религии»[841].

Девочкам, особенно в дореформенные годы, даже в богатых семьях не разрешали поступать в учебные заведения. «Дочерям, согласно условиям и взглядам того времени, дед дал очень скромное образование. Татьяна Егоровна училась в небольшом пансионе там же на Петербургской стороне; приходила учительница на клавикордах, но все это продолжалось недолго, – свидетельствует Полилов-Северцев. – Егор Тихонович, заметив учебник французского языка у дочери, рассердился, говоря: „Не пригоже, чтобы дочь знала язык, которого не понимает ее отец“»[842].

Сыновей отправляли учиться, если они продолжали дело отцов. Лейкин говорит, что его отдали в Реформаторское училище, потому что «отец и дядя, служа у иностранных купцов, где обращение со служащими было неизмеримо лучше, чем у русских купцов, и проча и меня на службу в подобную же контору, – они видели, какой недостаток представляло им по службе незнание иностранных языков, а потому и хотели, чтобы я научился немецкому и французскому языкам»[843]. А биржевые купцы могли позволить себе взять гувернера для обучения детей иностранным языкам[844].

Бывали случаи, когда дети, несмотря на запреты отца, шли учиться по своему выбору. Так, сын Егора Полилова в 1820‐х годах ходил слушать публичные лекции, выучил английский, французский, шведский и финский языки[845], а сын биржевика Ковригина окончил Академию художеств[846]. На таких детях и обрывалась купеческая династия.

3. Домашние обеды

«Русская петербургская кухня, сформированная иностранными поварами, приятна, сытна… в ней однако же заметно более простоты и вкуса», она «сохранила национальные и усвоила славные блюда всех земель», – писал Александр Башуцкий в 1834 году, утверждая при этом, что «непомерное множество блюд и различных вин есть первое условие богатого купеческого дома»[847].