"Чего изволите?" или Похождения литературного негодяя

Художника питает время, его он в конечном счете и выражает, с ним сопоставляет свой внутренний мир, соглашается, спорит, пророчествует… Если писатель, как нерадивый ученик, списывает у дальнего или ближнего соседа сюжет или образ, его в лучшем случае называют эпигоном. Да и как переселить героя в иную историческую обстановку? Попробуйте мысленно сделать такое и вы сразу же почувствуете, что ваш подопытный начнет задыхаться без воздуха своего времени (впрочем, есть любопытные исключения, связанные с нашей темой, — об одном из них я расскажу в следующей главе).

Что же тогда имеет в виду Тынянов, приводя такой вот диалог из «Севильского цирюльника»?

«Базиль…Втянуть его в скверную историю — это в добрый час, и тем временем оклеветать его бесповоротно.

Бартоло. Странный способ отделаться от человека!

Базиль. Клевета, сударь: Вы совсем не знаете того, чем пренебрегаете. Мне приходилось видеть честнейших людей, почти уничтоженных ею. Поверьте, не существует той плоской злостной выдумки, мерзости, нелепой сказки, которую нельзя было бы сделать пищей праздных людей в большом городе, как следует взявшись за это, а у нас тут имеются такие ловкачи… Сначала легкий говор, низко реющий над землей, как ласточка перед грозой, шепот pianissimo бежит и оставляет за собой ядовитый след. Чей-нибудь рот его приютит и рiano, рianо с ловкостью сунет в ваше ухо. Зло сделано. Оно прорастает, ползет, вьется, и rinforzando из уст в уста пойдет гулять. Затем вдруг, не знаю отчего, клевета поднимается, свистит, раздувается, растет у вас на глазах. Она устремляется вперед, ширит свой полет, кружится, схватывает все, рвет, увлекает за собой, сверкает и гремит, и вот, благодаря небу, она превратилась в общий крик, crescendo[1] всего общества, мощный хор из ненависти и проклятий. Кой черт устоит перед ней?»

Я думаю, что это как раз и есть тот случай, когда можно говорить о «вечных» сюжетах и проблемах, знакомых литературам равных времен и пародов, неизменно на протяжении веков будораживших писательскую мысль и притягивавших ее своей вечной нерешенностью и новизной.

Мучаясь болями своего времени, всматриваясь в дела и вслушиваясь в говор своих современников, переводя их в Слово, писатель, как и любой мастер, естественно опирается на творческий опыт всех, работавших до него. Он как бы припоминает не только жизнь, а и вычитанное у других и, видоизменяя порой до неузнаваемости исходный материал, создает с его помощью нечто свое, уникальное. Но, конечно, в этом созидании главную побудительную и формообразующую роль играют личные наблюдения и размышления. устремление к коренным вопросам окружающей жизни и болевым точкам современности, исторический опыт своего народа и его традиции.

В этом смысле вся русская литература, как и культура в целом, обладает замечательным свойством. Она — литература открытая, чуткая Всегда сохраняя в неприкосновенности, как золотой запас, национальные основы и своеобразие, она внимательно и доброжелательно наблюдает то, чем богаты ее сестры, чем живут другие народы, и нередко берет «свое», близкое внутренним устремлениям. Одним словом, охотно учится и не стыдится этого. Но потом, отобрав и усвоив необходимое для себя, переработав, сообразуясь с национальными потребностями и задачами, удивляет всех открытиями, которые могли родиться только в недрах России. Так поражали мир строители древнерусских храмов, Андрей Рублёв, Михаил Ломоносов, первопечатник Иван Федоров и далее — Пушкин, Гоголь, Достоевский, Лев Толстой, Чехов, Шаляпин…

Вот и Грибоедов, обладая поразительным гражданским и писательским чутьем, обратился к старому как мир, «вечному» сюжету людских взаимоотношений, хорошо разработанному мировой литературой. Но взял его не отвлеченно, не как психологический феномен, не как повод для моральных сентенций. Сюжет «Горя от ума» и все действующие лица комедии не пересажены откуда-то на отечественную почву, а родились и взросли здесь, имеют конкретное историческое, социальное, нравственное, даже географическое обличье. Душа у пьесы — чисто русская.

Вспомним еще раз признание Молчалина: «Мне завещал отец…» Подобные наставления, как мы уже выяснили, были даны в детстве и Чичикову. Может быть, случайное совпадение? Нет. Еще в 1789 году в «Житии Ф. В. Ушакова», написанном одним из честнейших граждан России — А. Н. Радищевым, содержалась беспощадная картина нравов, свойственных среде «умеренности и аккуратности»: «Большая часть просителей думают, и нередко справедливо, что для достижения своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя мизинцем до дела их касается; и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и всё, что вздумать можно, но только к самому тому, от кого исполнение просьбы их зависит, но ко всем его приближенным, как то: к секретарю его, секретарю его секретаря, если у него оный есть, к писцам, сторожам, лакеям, любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят». Неужто такая ситуация и нам не знакома?