"Чего изволите?" или Похождения литературного негодяя

Еще пример. Разоблачители Чацкого, начав с обычного светского злословья и разойдясь вовсю, далеко не случайно или по прихоти автора кончают политическими обвинениями. Сегодня нам слова «окаянный волтерьянец», «якобинец» и «фармазон», которые адресуют герою графиня-бабушка и старуха Хлестова, могут показаться малозначащими, но тогда они имели весьма серьезный смысл.

Как известно, якобинцы — это члены политического клуба времен Великой французской революции, заседания которого проходили в здании бывшего монастыря св. Якоба. Вождями якобинцев были Робеспьер, Марат, Дантон, Сен-Жюст — наиболее активные деятели революционных событий конца XVIII века. Именно поэтому в России начала XIX столетия человеку прогрессивных взглядов с легкостью присваивалось наименование якобинца. «Вероятно, вы изволите уже знать, — писал в 1832 году из Петербурга в Москву И. И. Дмитриеву Пушкин, — что журнал, Европеец’' запрещен вследствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники — или по "крайней мере клевета устыдится и будет изобличена».

Клевета не устыдилась, хотя и была изобличена. Жуковский, Вяземский и сам издатель «Европейца» были уверены, что донос написал Булгарин. Во всяком случае, он приложил к этому руку. Уже в наше время в архивах Третьего отделения этот донос был найден и опубликован. В первых же строках анонимный автор подчеркивал главное: «Журнал, Европеец” издается с целию распространения духа свободомыслия…» Пушкин, правда, смотрел на со-, бытия шире, чем его единомышленники. «Донос, — писал он. — сколько я мог узнать, ударил не из булгаринской навозной кучи, но из тучи». Тучей, конечно, были Николай I и Третье отделение — сведения о «якобинце» попали на подготовленную почву.

То же и с «фармазоном». В. И. Даль, составитель «Толкового словаря живого великорусского языка», определяет смысл этого слова (у Даля — «фармасон») так: «вольнодумец и безбожник». К толкованию дана характернейшая помета — «бран.», т. е. употребляется как бранное. Точнее не скажешь! Свидетельство автора словаря особенно ценно тем, что он фиксирует слово в значение в котором оно употреблялось в России на протяжении очень длительного времени: ведь первые свои записи великий подвижник сделал в 1819 году, а последние — незадолго до смерти, в 1872 году, когда готовил рукопись ко второму изданию.

Естественно, что «волтерьянец» из этого же ряда. Имя французского просветителя Вольтера было хорошо знакомо русскому обществу. Но отношение к нему порой полярно. Одни восхищались едкими и независимыми суждениями, других литературно-философские произведения Вольтера пугали смелостью, вольнодумством. Потому-то и слово «вольтерьянец», как его употребляет графиня-бабушка, вполне может иметь ту же помету — «бран.». Прекрасное подтверждение найдем у Пушкина, писавшего в короткой заметке «Литература у нас существует»: «У нас журналисты бранятся именем романтик, как старушки бранят повес франмасонами и волтерианцами — не имея понятия ни о Вольтере, ни о франкмасонстве».

Трудно удержаться и еще от одного свидетельства, переносящего нас в 1859 год, когда Ф. Достоевский написал повесть «Село Степанчиково и его обитатели», явившую белому свету отечественного Тартюфа — Фому Фомича Опискина. Есть в этом многоликом существе кое-какие черты знакомой нам семейки, но, конечно, не стоит сводить все богатство характера великого притворщика Фомы к заурядному хамелеонству. Сейчас нам важно другое. Сама атмосфера жизни обитателей Степанчикова и их гостей, образ мыслей, хотя и выдают деревенских жителей, плохо представляющих, что происходит в столицах, но четко показывают: окажись кое-кто из Степанчикова в Москве или Петербурге и столкнись с Чацким или Арбениным, быть ему, этому обитателю Степанчикова, на стороне большинства, ибо представления и взгляды у них общие.

Вот, к примеру, откровение помещика Бахчеева о науках и ученых, обращенное к недавнему выпускнику университета: «Все вы прыгуны, с вашей ученой-то частью… Не люблю я, батюшка, ученую часть; вот она у меня где сидит! Приходилось с вашими петербургскими сталкиваться — непотребный народ! Все фармазоны; неверие распространяют…» И мадам Обноскина, рассуждая совершенно о другом, приходит к тем же выводам: «Я уверена… что Вы, в вашем Петербурге, были не большим обожателем дам. Я знаю, там много, очень много развелось теперь молодых людей, которые совершенно чураются дамского общества. Но, по-моему, это всё вольнодумцы. Я не иначе соглашаюсь на это смотреть, как на не: простительное вольнодумство».

Досталось, конечно, и бедному Вольтеру: