Чехов и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Вся развернутая в рассказе атмосфера настораживающей чуждости, экзотической странности, интригующей таинственности, заманчивой порочности, притягательной чудовищности и одуряющей эротичности — вся она предельно вуайеристична. Здесь на каждом шагу подсматривание чего-то недозволенного или неприличного. Движущую силу вуайеризма составляет эротическая заинтересованность, причем вожделеющий взгляд наталкивается на психологические препятствия. Последние могут быть материализованы в препятствиях физических, которые являются видимым воплощением препятствий внутренних. И притяжение и отвращение испытываются персонажем только формально: как мы видели, в рассказе нет альтернативы взгляду персонажа, здесь есть только одна господствующая, тотальная перспектива, разыгранная в героях. Так что и объекты, и субъекты в вуайеристической перспективе амбивалентны. Вместе с тем повествователь время от времени дает знаки того, что он смотрит на своих персонажей с легкой иронией, сверху вниз; тем самым он достигает своеобразного эффекта: ему как бы не подобает разделять их ви́дение — он снимает с себя ответственность за передаваемые впечатления.

В вуайеризме есть нечто фундаментально присущее ремеслу художника и позволяющее проникнуть в его психологию. Если художник смотрит на мир не с позиции всеведущего судьи, а с индивидуальной заинтересованной точки зрения, то он естественно осознает себя подсматривающим чужую жизнь. Предавшись выражению атмосферы вуайеризма, художник достигает раскрепощения, открывает шлюзы на пути глубинного выражения в художественном акте. Сознание осуществления того, что не дозволено, или не подобает, не только обостряет чувство свободы, которое вообще необходимо для достижения глубинного выражения, но и мобилизует, подключает эротическую энергию, дает ей в акте художественного творчества кратчайший путь возгонки. Такого рода сублимация — Через неподобающее — слишком ярко окрашена в эротические тона, чтобы не содержать своего рода эротической инверсии и даже перверсии. При этом растормаживаются очень архаичные слои сознания. Вспомним, что в «Тине» возникает атмосфера логова змея-похитителя — таково жилище Сусанны, а сама она — эротическое чудовище, сексуальный пожиратель. По мнению В. Я. Проппа, миф о змее-похитителе является наиболее архаичным в мифологиях мира, и он связан с архаичным амбивалентным переживанием тайны эроса[361]. Дом Сусанны Моисеевны — это локус вуайеризма.

Вуайеризм «Тины» не исключителен, он как тема или обстоятельство проходит через творчество Чехова в ряде рассказов. Таковы «Злой мальчик» (1883), «В море» (1883), «Ведьма» (1886), «Шуточка» (1886), «Агафья» (1886), если обратиться только к периоду создания «Тины» и ему предшествующему. В раннем «Злом мальчике» подглядывание младшего брата за свиданиями старшей сестры с ее возлюбленным сначала приносит ему взятки со стороны влюбленных, а когда они объявляют о своей помолвке и поцелуи престают быть запретным плодом, они дерут уши злому мальчику и испытывают наслаждение, какого не испытывали за все время влюбленности. Речь идет, таким образом, не только о подглядывании, но и той особой власти, которой обладает подглядывание — мальчику мстят за то, что он занял более сильное положение, чем занимает то, за чем он подглядывал. В другом раннем рассказе, «В море», тему составляет вуайеризм, взятый с точки зрения подглядывающих. Рассказ ведется от лица мальчика, работающего на пассажирском пароходе; он рассказывает о том, как, проделав дырку в переборке каюты, стал наблюдать вместе с отцом (!) жизнь новобрачных, а увидел, как молодой муж продал жену за деньги[362]. Любопытство сменяется глубоким отвращением и травмой. В «Ведьме» дьячок Савелий, которого жена не любит и не подпускает к себе, ночью из-под одеяла прислушивается к метели и в ужасе, в состоянии близком к истерике, наблюдает в щелку за женой — ему кажется, что ее сверхъестественные эротические чары вызывают метель и завлекают путника; затем он подглядывает, как она любовно наблюдает спящего гостя, принесенного дурной погодой, и думает: ведьма, она навлекла дурную погоду, чтобы заманить проезжего. В «Шуточке» герой-рассказчик как бы со стороны подглядывает за эффектом своих намеренно неясных любовных признаний в момент, когда героиня соглашается «съехать вниз» с ним на саночках; в последний раз он разыгрывает свою шуточку и вовсе замечательным образом: он произносит слова любви, подглядывая за женщиной, которую не видел уже годы, в щель в заборе.

Финал рассказа: обманывая ее, он обманул себя. В «Агафье» рассказчик случайно подсмотрел свидание пастуха Савки с замужней женщиной; она его страстно любит, а он, будучи своего рода художнической натурой, к ней равнодушен, циничен и жесток с нею. Во всех этих рассказах подглядывание сопряжено с эротической темой — это эротическое подглядывание. И наоборот, эротическая тема дается Чехову лучше всего, когда разрабатывается в вуайеристическом ключе.