«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Иосиф Бродский мог с почти вызывающей беззаботностью высказываться о своей смене адреса: «Может быть, изгнание и есть естественное условие существования поэта… Я чувствовал некое преимущество в этом совпадении моих условий существования и моих занятий»[55]. Однако у переезда Бродского в Америку была и мрачная сторона. В книге «Поэтика и эстетика Бродского», составленной Лосевым и Полухиной, в написанной вами главе, на странице 87, есть подстрочное примечание: «В то время Бродский рассказал мне о своем кошмаре – о страхе повторить судьбу Марины Цветаевой: та, прожив больше пятнадцати лет в эмиграции в Праге и Париже, в 1939 году вернулась в Советский Союз, а в 1941‑м покончила с собой»[56]. Ничего себе. Во-первых, не вполне понятно, когда у него был этот кошмар.

Он рассказал мне об этом на Гуз-Понде, когда гостил там у нас, между 21 и 27 июля 1972 года. По-моему, ясно, что я имел в виду те дни.

Нет, это было неясно, но что именно он сказал? Это высказывание требует некоторых уточнений и подробностей.

Ровно это он и сказал. Он сказал: «У меня кошмар о том, что я вернусь в Россию и закончу, как Цветаева»[57]. Конечно, он сказал это по-русски, но почти в точности такими словами.

Очевидно, кошмары возникали потому, что он, подобно Цветаевой, оказался в изгнании и мог покончить с собой? Или он думал скорее о ее катастрофическом возвращении в Россию после жизни в Праге и Париже, где она находилась в безопасности?

Вам, разумеется, известно, что он любил Цветаеву и обожал ее стихи. Впоследствии он написал о них просто замечательно. В июле 1972‑го он никоим образом не намекал, что подумывает вернуться в Россию хоть через месяц, хоть через год, хоть через несколько лет. Но вскоре после отъезда в эмиграцию он заявил: «Я уверен, что однажды вернусь в Россию». Разумеется, он так и не вернулся. Давайте подсчитаем, сколько лет провела в изгнании Цветаева. Германия, Чехословакия, Париж, с 1922 по 1939 год – в общей сложности семнадцать лет. Возможно, он мыслил похожими временными промежутками, но конкретных дат не называл.

Возможно, он думал, что не выдержит эмигрантской жизни и лет через десять-пятнадцать вернется на любимую rodina — в свое отечество, в места, где родился. Он испытывал томление, свойственное всем русским, особенно русским поэтам, когда они оказываются за границей, – его влекло на родину. Думаю, он искренне считал, что в конце концов поддастся этому притяжению. И, разумеется, он отчаянно скучал по друзьям и особенно по родителям. Возможно, он подумывал вернуться исключительно ради встречи с родителями – сознавал, что они уже очень немолоды. По воле судьбы ни отец, ни мать не дожили до дня, когда ему дали Нобелевскую премию. Плюс, разумеется, притяжение родного языка. Возможно, вас все это удивляет?

Нет, не удивляет… но, если честно, – да, немножко.

Вы не верите, что он действительно так сказал?

Это удивляет, потому что, на мой взгляд, современные американцы обычно не представляют себе всей травматичности изгнания. Американцы неохотно отождествляют себя с такими обстоятельствами.

Вы имеете в виду притяжение отечества?

Нет, я подразумеваю ситуацию, когда тебя выдворяют из твоей страны и возвращение невозможно. Кошмары того типа, которые были у Иосифа, травма, культурный шок.

По-моему, русские чувствуют это притяжение отечества сильнее, чем, предполагаю, почти все американцы.