«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Думаю, почти весь мир настолько американизировался, что у нас это чувство, скорее всего, притупилось. Нас относительно редко заносит в места, где вообще никто не знает ни слова по-английски. Если у американцев возникает культурный шок, они всегда могут поселиться в отеле «Хилтон» – или просто вернуться на родину. Такой возможности не было разве что у горстки просоветских американцев в годы холодной войны…

Помните, что написал Бродский в своем эссе о британце, который стал советским шпионом?

Да. О Киме Филби[58].

В Лондоне Иосифу попалась на глаза первая полоса одной британской газеты со статьей о Филби. Там же была картинка – увеличенная репродукция почтовой марки, выпущенной советскими властями в честь Филби «за высоко оцененную службу Советскому Союзу».

Газета «Лондон ревью оф букс». Иосиф пространно описал это в эссе «Коллекционный экземпляр».

Иосиф среагировал на физическом уровне – с гадливостью, с ужасом. У него просто в голове не укладывалось, что какой-то англичанин таким вот образом предал свою страну – свободную страну – и заслужил похвалу… вероятно, Иосиф сказал: «похвалу этих треклятых Советов».

Вы считаете, что мне следовало включить его фразу о кошмарах не в примечание, а в основной текст статьи?

Пожалуй, да. Это высказывание заслуживает видного места уже в силу его яркости – оно дает шанс заглянуть в его тогдашние мысли. Но вы из тех людей, кто убирает в примечания все нервирующее – у вас дар преуменьшать драматичность (a gift for understatement[59]).

Но учтите, вся моя глава в книге «Поэтика и эстетика Бродского» – о формах изгнания в жизни Бродского, вариациях на тему изгнания, и поэтому я убрал эту фразу в примечание. А теперь, заново взглянув на текст и примечание, вижу, что вы правы: я не пояснил, что под словами «в то время» подразумевалась неделя в июле 1972 года на озере Гуз-Понд.

Похоже, те дни на Гуз-Понде были волшебной идиллией. А потом идиллия закончилась.

Мы распрощались в аэропорту Олбани 27 июля. Спустя два с половиной месяца, 4 октября, я приехал встречать его в аэропорт Филадельфии, и за пять дней в его компании – мы вместе выступали на поэтических вечерах в кампусах – я обнаружил, что он в основном преодолел культурный шок. Он уже обжился в Штатах.

Поэтические вечера продолжались и в следующем году, и в 1975‑м, благодаря им Бродский глубже узнал Америку, страну, которая стала его новым домом.

Что ж, у меня для вас есть маленькая история об одном из этих вечеров. Я мало что о нем запомнил, но дело было 19 октября 1973 года в университете штата Северная Каролина в Чапел-Хилле. Заведующий кафедрой славистики был лысый. Уолтер Викери, милейший человек. Погода была хорошая. В Северной Каролине было еще тепло. Насколько помню, там устроили барбекю. В любом случае обедали мы на свежем воздухе – иначе говоря, обедали al fresco. Возможно, вы догадываетесь, к чему я клоню. Поскольку Викери – он готовил обед – был лысый, я шепнул Иосифу: «Что ж, здесь у нас al fresco baldy». Иосифу понравилось. Фрескобальди[60].

Композитор XVII века?

Да.

Каламбур микроскопический.

Да, но его он позабавил.

Он всегда любил каламбуры. Однажды я сказала, что каламбуры – низшая форма остроумия. Он посмотрел на меня слегка шокированно, очень серьезно, и сказал: нет, в них видна любовь к языку.

В этом я приму сторону Иосифа; я то ли подарил ему свое эссе 1974 года «Философские каламбуры», то ли просто пересказал, но я поделился с ним своей гипотезой – возможным объяснением необъяснимой силы рифм в поэзии. Дескать, определенные рифмы работают подобно «спрессованным философским каламбурам». Эту идею он принял с огромным энтузиазмом, я запомнил его отзыв дословно: «Rifmy kak sokrashchennaia filosofiia. Genialʼnaia teoriia!»