«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Жена священника показала Бродскому одно место во втором томе мемуаров Надежды Мандельштам на русском языке, совсем недавно изданном в Париже[61]; там Надежда Мандельштам хвалила Бродского, называла его «лучшим из молодых поэтов, собравшихся вокруг Ахматовой»[62]. У вас есть перевод Макса Хейуорда? Я любил Макса и очень уважал его.

Да, есть. А еще Надежда Мандельштам написала: «В толпе, хоронившей Ахматову, был еще один по-настоящему осиротевший человек – Иосиф Бродский. Среди друзей „последнего призыва“, скрасивших последние годы Ахматовой, он глубже, честнее и бескорыстнее всех относился к ней»[63]

.

В том же абзаце – о, у нее там целое великолепное описание, как он дышит, как участвуют в этом ноздри. Помните, она заметила: «Это не человек, а духовой оркестр»[64].

В следующем абзаце, но на той же странице: «Мне случалось слышать, как Иосиф читает стихи. В формировании звука у него деятельное участие принимает нос. Такого я не замечала ни у кого на свете: ноздри втягиваются, раздуваются, устраивают разные выкрутасы, окрашивая носовым призвуком каждый гласный и каждый согласный. Это не человек, а духовой оркестр».

А в конце она написала довольно меланхоличную фразу. Она замечает: «Что ж, хороший он поэт или нет, я не знаю». Или, возможно, что-то наподобие: «Говорить об этом пока рано, но то, что он – поэт, очевидно».

Вот цитата из книги: «Хорош он или плох, нельзя отнять у него, что он поэт. Быть поэтом да еще евреем в нашу эпоху не рекомендуется»[65].

Она не написала «при этой власти», но на самом деле подразумевала именно это. «Быть поэтом да еще евреем в нашу эпоху не рекомендуется». Также – чуть выше или чуть ниже – она пишет: «Боюсь, что он плохо кончит». Помните эту фразу?

«Но кроме того он славный малый, который, боюсь, плохо кончит».

Это предсказание Бродский тоже воспринял спокойно, сказав «Eto normalʼno». Жена Флоровского просто сунула книгу ему в руки. Не знаю, зачитал ли там кто-то эти слова во всеуслышание, но в любом случае Бродский прочел их впервые в жизни, а Флоровские смотрели на него, хотели увидеть его реакцию. А он сказал лишь: «Eto normalʼno».

Возможно, он счел, что его выдворение из страны – это и есть «плохо кончит». А фраза «Быть поэтом да еще евреем в нашу эпоху не рекомендуется» его, возможно, уязвила. В СССР положение евреев было странным. Как это повлияло на Бродского? Его друг Генрих Штейнберг сказал: «У меня такое впечатление, что почти никак. Ведь бывает так: идет некий постоянный звук, шум, и ты его не слышишь, точнее, перестаешь слышать, он уходит в подсознание, возникая в сознании, когда кончился, когда „тишина, ты лучшее из того, что слышал“… Другое дело, когда входишь в контакт с госучреждениями, партией, КГБ, МВД. Тогда вспоминаешь, who is who, а не вспомнишь – напомнят»[66].

Потом Бродский очень расстроился. Я никогда не видел его таким расстроенным. Уже не помню, какими словами он это выразил, но он сказал: «Эта женщина… она его недостойна. Она для него недостаточно хороша». И продолжил в том же духе. Сказал, что питает к Флоровскому восхищение и уважение, но к жене Флоровского Иосиф, очевидно, ни восхищения, ни уважения не питал.