«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Могу предположить, что этот визит вообще стал для него мучительным напоминанием о том, что он больше не увидит Надежду Мандельштам – а она стала ему очень дорога. В последний раз он видел ее 30 мая 1972 года, за несколько недель до отъезда в эмиграцию – а спустя каких-то несколько недель[67]случился тот инцидент в Принстоне. Разумеется, я помню его замечательное эссе, написанное после ее смерти в 1980 году, и последний абзац: «Ее желание исполнилось: она умерла в своей постели. Не так уж мало для русского человека ее поколения. Несомненно, кто-то будет причитать, что она-де не поняла свою эпоху, отстала от поезда, мчащегося в будущее. Что ж, как все русские ее поколения, она слишком хорошо знала, что мчащиеся в будущее поезда останавливаются в концлагерях или у газовых камер. Ей повезло, как, впрочем, и нам повезло узнать о станции его назначения»[68].

Но мы можем порадоваться, что как минимум в одном предсказании, вот в этом, она ошиблась.

Да, она определенно ошиблась. Его ожидало светлое будущее – такое, какого Надежда Мандельштам никак не могла бы предугадать. Бродский стал ведущим поэтом послевоенной России. Его жизнь и творчество и сегодня завоевывают внимание новых читателей, привлекают интерес в нашей стране и в других странах.

А теперь давайте поговорим о некоторых стихотворениях первых лет изгнания. Спустя год после приезда в США Иосиф потерял могущественного заступника, того, кто написал судьбоносное предисловие к его книге. И тогда Иосиф сочинил элегию в память поэта, который сам был мастером элегий, – Уистена Одена. Это не первое стихотворение, написанное Бродским на английском, но первое, которое было напечатано и привлекло внимание критиков.

Сам факт того, что Иосиф написал «Elegy to W. H. Auden», не особенно озадачивает. Он был глубоко предан Одену, очень горевал после его смерти и захотел что-нибудь сказать на языке поэзии, так что все вполне объяснимо. Но в каком-то смысле, по-моему, непростительно, что он лишь два-три года спустя осознал, что написал плохое стихотворение. К этой теме мы вернемся позднее.

И он взялся активно работать со своими переводчиками сообща, возможно, чересчур напористо.

Однако еще сильнее озадачивает, что он поступил так с переводом стихотворения «1972 год». Обратите внимание: это один из первых переводов, подписанных «перевод Имярека вместе с автором».

В данном случае «Имярек» – Алан Майерс. Эта подпись появилась лишь семь лет спустя – в «Кеньон ревью» в 1979 году.

Интересно. Подозреваю, что этот перевод отвергли и в «Нью-Йорк ревью оф букс», где ранее напечатали «Elegy for Auden» Иосифа, и, возможно, в «Вог», где в 1973 году напечатали мой перевод «Сретенья». Насколько мне известно, первая книжная публикация стихотворения «1972 год» – в сборнике «A Part of Speech» в 1980 году.

А что, если он писал не для нас, особенно в тот ранний период?

Что вы хотите этим сказать?