«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Я как-то подарил ему одно фото – вы знаете, как он любил фото своих друзей. Они занимали целую стену в его кабинете и в Ленинграде, и в Гринвич-виллидже. Помню, что на Мортон-стрит, 44, у него висело фото его старого близкого друга Томаса Венцловы с папой Иоанном Павлом II. Я подарил Иосифу фото, кажется, 8 на 10 дюймов, где начальник базы Авиационного корпуса армии[183] в Пуэбло, штат Колорадо – красивый, приветливый полковник – прикалывает к моему мундиру «Крест за выдающиеся летные заслуги». Это было не в период моих боевых вылетов – я совершил в общей сложности пятьдесят – с февраля по июль 1944 года; в смысле, я заслужил крест в боях, но вручили мне его осенью 1944 года, когда я был инструктором по штурманскому делу. Хороший снимок из моей офицерской молодости. Начальник базы пожимает мне руку и прикалывает к моему мундиру «Крест за выдающиеся летные заслуги». Насколько помню, это фото довольно долго висело на стене кабинета Иосифа. Вернемся к фото из мемуаров Людмилы Штерн. Редактор ее книги прислал мне гранки, и я их внимательно прочел, исправив несколько ошибок и заполнив еще больше лакун. По-моему, самой ошарашивающей лакуной была подпись к этому фото – в гранках сообщалось лишь: «Кто-то подарил ему эту фуражку, и он ее с удовольствием носил». После того как я прислал свои поправки, подпись к фото изменили: «Друг и переводчик Джордж Клайн подарил ему свою штурманскую фуражку со Второй мировой войны, и он ее с удовольствием носил». Направляясь в Бруклин-Хайтс на день рождения Иосифа, оказавшийся последним, я думал, что она станет весьма необычным подарком. Строго говоря, в тот день я не собирался дарить ее насовсем. Нет, я собирался одолжить ее ему на несколько месяцев. В общем, я пришел на день рождения с фуражкой, и он весь просиял, когда я вручил ее ему. Он сказал: «Ну-у, как же мне нравится эта фуражка». Он повторил это несколько раз. Он сказал: «Чувствую себя так, словно я был частью Второй мировой войны».

И в каком-то смысле, разумеется, он был ее частью.

В тот день Иосифа много фотографировали в моей фуражке, кадр, опубликованный Людмилой Штерн, – не единственный. Я видел еще полдюжины других снимков, он там с разными людьми. У меня есть фото Иосифа в одиночку – на нем фуражка, кобальтово-синяя рубашка и джинсы. И фото, где мы вдвоем. Есть снимок, где Иосиф в фуражке, а я обнимаю его одной рукой за плечи. И снимок, где в фуражке запечатлен я. По счастью, фуражка оказалась Иосифу как раз впору. Собственно, на наших фото вдвоем видно, что он надел ее, как положено, под правильным углом, не то, что я. Я слишком далеко сдвинул ее назад, со лба.

Он навеки остался ребенком той войны, верно?

Что ж, он сам так и сказал. По-моему, на дне рождения – то ли когда я отдал ему фуражку или только протянул, то ли, возможно, когда я уже уходил, – он сказал: «Ну-у, я всегда мыслил себя частью той войны». Я помню это выражение.

Мне вспоминается еще кое-что об этом дне рождения. Иосиф даже говорил, что наденет ее, когда «ляжет в ящик». Вообще-то он, в сущности, имел в виду смерть и гроб. Он выразил это на свой манер – слегка поэтично или, по крайней мере, нешаблонно. Его тон не был печальным или мрачным, он произнес это весьма бодро.

И, помню, я сказал Барри Рубину – он дружил с Иосифом, перевел несколько его стихотворений и Нобелевскую лекцию, а также был вместе с Барышниковым, Геннадием Шмаковым и мной в Йеле, когда Иосифа впервые удостоили степени почетного доктора наук, в 1978 году. На день рождения Барри пришел со своей молодой женой, я вам уже об этом что-то рассказывал. Они были женаты, по-моему, год или два. В общем, я взял да сказал что-то вроде: «А знаете ли, он все время говорит, что ляжет в ящик, – как бы мне хотелось, чтобы он не говорил такого». Не помню дословно ответ Барри Рубина, что-то наподобие: «Ну-у, у Иосифа просто такая манера выражаться».

М-да, но это были не просто слова – в итоге оказалось, что это не просто слова. Он умер, когда ему было всего пятьдесят пять, вскоре после полуночи 28 января 1996 года.

Я был на похоронах, в епископальной церкви в Бруклине[184]. Что ж, я довольно много рассказывал об этом, у вас есть моя небольшая статья о его «Presepio», она называлась «„Presepio“ Иосифа Бродского в контексте других его рождественских стихов»[185]. Я говорю об этом довольно много, но тут мне подумалось, что он был, как выразился Милош, благочестивым в нескольких смыслах этого слова.