«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

В этой статье вы цитируете интервью, которое я взяла у Милоша. Он сказал, что Бродский был одним из тех, «для кого неотъемлемо важно благоговение перед бытием», и «очень тонко чувствовал священность бытия»[186].

Так или иначе, на ранней стадии богослужения или, наверное, в самом начале богослужения в церковь вошла небольшая группа людей, и, насколько помню, единственной, кого я сразу узнал, была Вероника. Я никогда не видел, чтобы люди так горевали. У русских есть выражение zaplakannoe litso

– ну, знаете, лицо, которое было… не знаю, как сформулировать – когда долго рыдаешь. Она выглядела раздавленной, по ее лицу было видно, что она плакала и рыдала долго, дольше всех, кто там тоже был. Сразу было видно, что она удручена.

Помню, Сьюзен Сонтаг вытянула руку и погладила его гроб, когда гроб пронесли мимо, к выходу из церкви. Она вытянула руку, прикоснулась к гробу и как бы ласково погладила его. Уверен, так делали многие. Но мне уже не было ничего видно.

Вам известно обо всей этой христианской символике на его похоронах? О том, что на его груди лежал крест, и о подобных вещах?[187]

Сьюзен Сонтаг коснулась этого в нескольких словах:

У меня никогда не было ощущения, что Иосиф – еврейский писатель. Мы никогда не разговаривали на религиозные темы. Я человек абсолютно секулярный, и у меня было впечатление, что он тоже абсолютно секулярный. Христианством он интересовался, так как оно господствует в европейской культуре. Я отношусь к христианству так же. Увидев, что его тело выставили для прощания в католическом траурном зале в Нижнем Манхэттене, а потом погребли на протестантском кладбище в Венеции[188], – я была и там, и там – я удивилась. После смерти люди оказываются в полной власти своих родственников. Его материал – это были Гораций, Овидий и Оден, Ахматова и Цветаева. Зачем понадобилось приплетать к этому иудаизм? Зачем понадобилось приплетать к этому христианство?[189]

Любопытно, что она упоминает об Одене и Ахматовой, судьбоносно повлиявших на мировоззрение Иосифа. Он написал: «Поэзия Ахматовой содержит уникальный урок христианской этики в литературе – урок тем более ценный, что преподан он был в такие времена и в таких обстоятельствах, когда человек отличался от животного скорее количеством конечностей, а не чем-либо иным»[190]. А Соломону Волкову он сказал: «Ахматова уже одним своим тоном голоса или поворотом головы превращала вас в хомо сапиенс… В разговорах с ней, просто в питье с ней чая или, скажем, водки, ты быстрее становился христианином – человеком в христианском смысле этого слова – нежели читая соответствующие тексты или ходя в церковь»[191]

. Примерно в тех же выражениях он говорил об Одене.

Но мы далеко ушли от вашей фуражки. И от дня рождения.

Вернемся к фуражке. Иосиф сказал: «Я надену ее прямо в ящик» – почти такими вот словами, он, возможно, сказал это, когда я только отдал ее ему или позднее, перед моим уходом – с этих праздников мне всегда приходилось сбегать пораньше, чтобы успеть на филадельфийский поезд и вернуться домой.