«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Набоков заключает: «Однако эстетическая критика была бы несправедлива ввиду кошмарных обстоятельств и страдания, скрытых в каждой строке этой поэмы».

Я не помню его высказываний целиком, но, в сущности, он не сказал о поэме почти ничего хорошего. Обо всем этом мне рассказал Карл. Реакция Набокова в некотором роде ошеломила и расстроила его и тому подобное.

А Карл все рассказал Иосифу, по его настойчивой просьбе, и поэт так и не забыл и не простил Набокова.

Пожалуй, нюанс интересный. Как по-вашему: могло ли так случиться, что Карл рассказал об этом Иосифу еще до того, как Иосиф написал «Бабочку»? Это было бы немаловажно, верно?

Определенно. Профферы снова приехали в Россию в канун Нового, 1970 года

[173]. Но, враждуя с кем-либо, он мог быть непоколебим. Вот мнение Эллендеи Проффер: «И Набоков, и Бродский были очень остроумными людьми и очень чувствительными в том, что касалось их литературной чести. Оба были самоуверенны, честолюбивы, и в обоих жил сильный дух соревнования. Оба враждебно относились к тому, что понимали под фрейдовской теорией бессознательного»[174]. Иосиф был, так сказать, дофрейдистом. Советский Союз двигался своим путем, в обход какого бы то ни было психоанализа.

Вообще-то в 1920‑х русские слегка соприкоснулись с психоанализом, они тогда перевели кое-что из Фрейда и тому подобное.

Знаю, но Фрейд не внес смятение в психологию.

А спустя недолгое время его запретили.

Бродскому не было свойственно глубокое самоосмысление своих внутренних противоречий.

Гм, погодите-ка. А как же «Одиссей – Телемаку?» Помните, чем оно заканчивается?

Да. Снами, и эти сны невинны.

Попробую вспомнить, как оно звучит по-русски: «…i sny tvoi, moi Telemakh, bezgreshny». В твоих снах, мой Телемак… вообще-то буквально это значит «sinless». А я, возможно, написал «blameless». Он кое-что знал о фрейдовском… об эдиповом комплексе.

Ну-у, да, он знал теорию. Но когда спустя годы он встал к микрофону на стадионе в Мичигане и сказал, что о мужчине можно судить по тому, хорошо ли он обходится с женщинами, он, казалось, не отдавал себе отчета, как обходится с женщинами сам.

Согласен.

Возможно, тут было не без зависти. Набоков олицетворял подлинную изысканность, к которой стремился Бродский.

А Набоков далеко отставал от Иосифа как от поэта. Вы согласитесь с этой оценкой?

Сомневаюсь, что хоть один из русских поэтов последних нескольких десятков лет мог превзойти творчество Иосифа, но, если честно, поэзию Набокова я совершенно не знаю. Однако не в этом суть…

Поэзия своего рода академическая. Она не возбуждает. Не ошеломляет мощью. Я не нахожу ее оригинальной. Строгая форма, правильность и все такое прочее. А его проза… мне очень понравилась одна его прозаическая вещь. Как там бишь? «Пнин». Вы ее читали?

Я ее много лет не перечитывал и не имею права о ней рассуждать, но, по-моему, Набоков явно любит этого человека, профессора Пнина – не то что своих персонажей из «Лолиты»! – и там есть очень смешные места. Пнин – профессор, он, как следует подготовившись, едет читать лекцию о гуманизме Пушкина то ли в колледж Сары Лоренс, то ли в Маунт Холиок, но пропускает свою остановку.

В книге полно таких безумных историй. Герой – рассеянный профессор, когда он говорит по-английски, то твердит: «The quittance, I must have the quittance»[175], подразумевая «the receipt»[176]. Kvitantsiia — русское слово, оно значит «receipt». Но профессора никто не понимает.