«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Милейший персонаж. Растяпа, неуклюжий и воистину милейший. Это великая книга. Не стану утверждать, что Набоков не пробуждает у меня теплых чувств. Как минимум эта книга пробуждает. Учтите, Бродский сказал: «„Дар“ – шедевр русской литературы». По-английски эта книга называется «The Gift».

По-моему, он сказал то же самое о еще одной вещи: о «Даре» и о «Приглашении на казнь». Они написаны раньше. Ранние вещи, 1930‑х годов, Иосиф эти вещи любил, восхищался ими.

У Иосифа были весьма противоречивые отношения с наследием Набокова – русского писателя, который, как и он, взялся писать по-английски. Критики неизбежно сравнивали их – не всегда в пользу Бродского.

Вот нюанс, о котором забывают эти критики, – Бродскому было колоссально трудно писать стихи прямо по-английски или переводить на английский свои русские стихи, ведь он до подросткового возраста не знал по-английски ни слова. Я сам, хоть и в куда меньшем масштабе, столкнулся с похожей сложностью. Стивен Спендер, выступая в качестве консультанта по поэзии, пригласил Бродского на фестиваль[177] в Сполето 1974 года, в Италию. Но советские власти через свое посольство в Риме прибегли к шантажу. Они пригрозили, что, если там «разрешат появиться этому не-поэту Бродскому», они отменят разрешение выступить в Сполето, выданное какой-то советской балетной труппе из провинции. Так что Спендер, друг Бродского, сдался и «распригласил» поэта. Бродский, уже успевший добраться до Лондона, среагировал благородно, сказал, что он-то сможет выступить в Сполето и в другой раз, но для «маленьких балерин из Перми» это единственный шанс туда попасть. Спендер, боясь навлечь гнев советской стороны, даже не разрешал мне ставить аудиозаписи с вечеров Бродского – разрешил только для очень узкого круга в чьем-то гостиничном номере.

В этих обстоятельствах один молодой британский поэт написал стихи – приветствие этим балеринам и знак восхищения ими, и попросил меня перевести стихи на русский. Я объяснил ему, что перевожу только с русского на английский, свой родной язык. Но он настаивал. Так что, скрепя сердце, я все-таки взялся переводить его стихи на русский. Это далось мне очень трудно, результат меня не устроил, но я разрешил поэту вручить его приезжим балеринам. Не знаю, как они восприняли перевод. Но позднее я слышал, что поэт дал почитать мой перевод одному русскому, а тот лишь рассмеялся. К тому времени я уже почти двадцать пять лет читал, писал и говорил по-русски. Я прочел и оценил по достоинству стихи Пушкина, Блока, Ахматовой, Пастернака и Цветаевой. Но перевод английских стихов на правильный русский литературный язык был мне не по плечу.

Так что я очень сопереживал Бродскому. Я также считал крайне несправедливым сравнивать Бродского с Набоковым и, как некоторые критики, заключать, что первый уступает второму: ведь родители Набокова были богаты, они наняли ему англичан – гувернанток и домашних учителей, когда он еще не ходил в школу.

Правда, Иосиф далеко пошел и без частных учителей.

Мне трудно поверить, что такое возможно, но он самоучкой выучился читать по-польски. Он читал на польском Фолкнера. Читал на польском Кафку. Поразительно.

И, разумеется, он читал Збигнева Херберта и Чеслава Милоша. Милош наладил с ним контакт, как только в 1972 году Бродского выслали с rodina.

Ко времени, когда вышла книга Бродского «Selected Writings», он уже переводил Милоша и называл его одним из великих поэтов XX века – за восемь лет до того, как этот польский поэт получил Нобелевскую премию. В то время на Западе мало кто даже слышал имя Милоша.

Я тут читал пару рецензий, чтобы переслать вам. Одна рецензия короткая, но в ней есть очень интересная мысль. В ней сказано (разумеется, это рецензия на «Selected Poems»): «В этих стихах явлено сознание, которое нельзя назвать никак иначе, как религиозным сознанием». Так говорил Милош – говорил, что Бродский благочестив в том смысле, что в нем очень сильно чувство священности бытия.