Черный Феникс Чернобыля

Что касается брата и сестер Мураховских, то у них тоже все благополучно складывалось в новой жизни и на новом месте в Екатеринодаре. Из письма, направленного графу осенью 1806 года старшей сестрой Деворой Мураховской и зачитанного ему Матеушом Колодзейским, он узнал, что она оставалась при семье своего брата, уже произведенного в войсковые старшины, тогда как ее младшие сестры вышли замуж: обе за офицеров Черноморского казачьего войска – Авигея за хорунжего Андрея Калиновича, а Соломонида за сотника Матвея Посполитаки; каждая имела к тому времени уже по двое детей – первая двух сыновей, а вторая сына и дочь. Впрочем, сама Девора оказалась вполне востребованной, организовав в казенном доме стараниями брата и при содействии войскового правительства пошивочную и закроечную мастерскую для женщин, куда пригласила к себе на работу жен и дочерей офицеров и казаков, живших неподалеку в Екатеринодаре. Никакой тени ностальгии по родному Могилеву-на-Днестре и Подолье в письме Деворы Ян Потоцкий не обнаружил, да оно и понятно: хотелось побыстрее забыть годы нищеты и поношений, выпавшие на долю трех еврейских сестер, в одночасье лишившихся всего и вновь приобретших все в другой жизни и другой вере. Разве не верна пословица, дескать, от судьбы не уйдешь? Вот и граф в своей дальнейшей жизни слишком уж доверился судьбе или, говоря философским языком, необходимости. По-видимому, у него наступало творческое опустошение, а меланхолия, раньше порождавшая в нем созидательную энергию и пробуждавшая научную интуицию, теперь стала выжигать его изнутри.

Уже отшумели по Европе наполеоновские войны, и русский царь как античный триумфатор вступил в Париж во главе своего доблестного воинства. Несмотря на лояльное отношение к нему при петербургском дворе и самого государя императора Всероссийского Александра Павловича, хотя оба сына Яна Потоцкого от первого брака служили адъютантами при Наполеоне Бонапарте, графа тяготило пребывание в северной столице не столько из-за этого, сколько от того, что он чувствовал – ему нечего больше дать ни российскому обществу, ни российской науке; а жить в шляхетской праздности он не мог, да и не хотел. Франкоязычный роман «Рукопись, найденная в Сарагосе» в редакции от 1810 года, многомерный, франкмасонский, философический и оказавшийся слишком сложным для понимания его века, как бы подвел итог его неутомимой деятельности, разделив его жизнь на до и после: разумеется, вторая ее часть продлилась недолго. Отсюда он принял решение удалиться в Уладовку, свое второе имение в Бердичевском уезде, куда свозились все предметы и артефакты, привезенные им из дальних и ближних странствий.

В тот год граф уже очевидно что-то предчувствовал, а посему решил посетить в последний раз Могилев-на-Днестре, уездный город, с которым его связывали воспоминания юности и цветущей младости с нерастраченным порывом к деятельности. Да оно и понятно: угасая, человек стремится туда, где ощущал себя в бодрости своих первоначальных сил, уповая, быть может, обрести здесь свое второе дыхание. Безусловно, таким местом силы для Яна Потоцкого являлся Могилев в Подолье, некогда основанный его родственником и названный в честь его тестя молдавского господаря Могилы. Хотя здесь он мог, обронив, и оставить последние крупицы созидающей силы, которые в полудреме еще теплились в его душе. Места силы, как все в этом мире, и отдают, и забирают. Как знать, как знать…

В Могилев-на-Днестре они приехали с Матеушем Колодзейским в большом уже рессорном экипаже, дверцы которого были украшены гербом «Пилява», в сопровождении кучера и лакея из графских крепостных на Масляной неделе вечером в пятницу, заняв один из лучших номеров главного могилевского постоялого двора, расположенного неподалеку от Соборной площади. Программа мероприятий для графа на субботу оказалась очень плотной и занятой до позднего вечера: завтрак с городничим в доме магистрата, театральная пьеса по Мольеру «Мещанин во дворянстве», исполняемая по-французски подростками из дворянских семей, обед с блинами в уездном дворянском собрании с токайскими и бессарабскими винами в присутствии православного духовенства, фортепианный концерт с итальянскими ариями от дочерей городничего там же, сырный и рыбный ужин у городничего с дегустацией валашского бренди. Прощеное воскресенье и широкая Масленица в более свободном режиме – утром литургия в соборе Святого Николая Чудотворца, затем дворянский пикник с блинами за городом и, наконец, вечером сожжение чучела Масленицы на Соборной площади, ужин у городничего в 18.00 с заговением на Великий Пост и отъезд гостей после 19.00. Причем Ян Потоцкий понимал, что столь формализованный распорядок двух последних масленичных дней подготовлен ради него и, не подавая от этого вида, решил поспособствовать и подыграть во всем добрым поветовым дворянам. И все удалось на славу!