«Черта оседлости» и русская революция

«“Главарями национальной культуры оказываются чуждые этой культуре люди…Чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек… Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, утверждается международный жаргон…Вы посмотрите на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные и литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь и рядом имена евреев… пишущих на жаргоне эсперанто и терроризирующих всякую попытку углубить и обогатить русский язык”. Рать критиков и предпринимателей в России пополняется “в значительной степени одной нацией; в устах интернационалистов все чаще слышится привкус замаскированной проповеди самого узкого и арийству чуждого юдаизма”».

В. С. Брачев продолжает: «В тех…случаях, когда отдельные представители русской интеллигенции, вопреки всему, всё же пытались встать на национальные, патриотические позиции, интернациональная, космополитическая среда, к которой они всецело принадлежали, тут же ставила их “на место”…».

Эпизод с Андреем Белым, возмутившимся засильем космополитических элементов в русской культуре, в этом смысле весьма показателен. Дело в том, что это один из редких случаев, когда мы знаем, чем закончился этот инцидент. А закончился он тем, чем, очевидно, всегда заканчиваются у нас и другие, подобные этой истории. «Друзья и знакомые после злополучной публикации сразу же отшатнулись от Андрея Белого. Но это было ещё полбеды. Главная беда заключалась в том, что отшатнулись от него и издатели…» (выделено мной. — В.Б.).

«Ударяясь в космополитизм, мы подкапываемся под само содержание души народной, то есть под собственную культуру» (В. С. Брачев).

Русская же «прогрессивная» интеллигенция была чрезвычайно озабочена не положением собственного трудового народа, а борьбой за «общечеловеческие» идеалы, воплощением которых были представители богом избранного народа.

Вот, например, как переживал за судьбу еврейского народа русский писатель А. И. Куприн. Это был писатель, про которого «Малая советская энциклопедия» писала: «Лучшие произведения Куприна отличаются тонкостью психологических характеристик, мастерством пейзажа, искусством построения рассказа».

К. Чуковский в статье к собранию сочинений Куприна (1964 год) отмечал: «Труднейшая форма “короткого рассказа”, требующая большой экономии изобразительных средств, превосходно усвоена им, о чем свидетельствуют такие шедевры повествовательной техники как “Мирское житьё”, “В цирке”, “Жидовка”, “Гранатовый браслет”, “Корь” и многие другие».

Чуковский особо обращается к двум из перечисленных выше рассказов — это «Жидовка» и «Корь»: «Чего стоил бы, например, замечательный набросок “Жидовка”, если бы в нём не была воспроизведена во всей своей яркой типичности и начальственная, фамильярно-шутливая речь матёрого полицейского пристава и певучая, богатая разнообразными эмоциональными красками речь еврея-кабатчика Хацкеля?…».

Отметим, что рассказ «Жидовка» был напечатан в газете «Правда» в 1904 году и так характеризуется в «Примечаниях» к собранию сочинений А. И. Куприна: «В годы, когда реакция разжигала и культивировала шовинизм, в частности, антисемитские погромные настроения, общественное значение рассказа определялось звучавшей в нем нотой сочувствия к судьбе еврейского народа».

Герой рассказа — доктор Кашинцев, будучи проездом в трактире еврея Хацкеля, где «задняя, меньшая часть комнаты была отгорожена пёстрой ситцевой занавеской, из-за которой шёл запах грязных постелей, детских пелёнок и какой-то острой еды», выпил «пейсачной» водки и поел рыбы. После чего подумал: «Как её готовят?», но он тут же засмеялся, вспомнив один из знакомых ему вечерних афоризмов: «Никогда не надо думать о том, что ешь и кого любишь».

Выпив и поев, он увидел жену хозяина Этлю: «…Ему показалось, что какая-то невидимая сила внезапно толкнула его в грудь, и чья-то холодная рука сжала его затрепыхавшееся сердце. Он никогда не только не видал такой сияющей, гордой, совершенной красоты, но даже не смел и думать, что она может существовать на свете… И тем удивительнее, тем неправдоподобнее было для него это ослепительно-прекрасное лицо, которое он видел в грязном заезжем доме, пропахшем запахом нечистого жилья, в этой ободранной, пустой и холодной комнате…

“Кто это? — шепотом спросил Кашинцев. — Вот эта… — он хотел по привычке сказать — жидовка, но запнулся, — эта женщина?”».

Затем сказал: «Как она красива!», на что последовал ответ её мужа: «Пан с меня смеется?.. Что такое она? Обыкновенная бедная еврейка».

«Хацкель вдруг придвинулся вплотную к доктору, оглянулся с боязливым видом по сторонам и сказал, выразительно понизив голос: “А может, вы, пане, заночуете у нас в заезде?”. Но гость резко ответил: “Оставьте меня в покое, уйдите!”».