Что-то не так с Гэлвинами. Идеальная семья, разрушенная безумием

Затем последовало осторожное раскрытие подробностей. Раньше детали каждого из этих случаев находились под полным запретом, но теперь рассказ обо всех кошмарных частностях помогал Линдси вновь обретать контроль над собой. Эти подробности служили дополнительным подтверждением того, насколько неправильным было ее самобичевание. (Неправильным, хотя и понятным – детям бывает трудно прорабатывать травмы вне рамок собственного опыта, и они чаще всего винят самих себя.) Говорить об этом с Силверн, видеть перед собой небезразличного человека, способного замечать твои сильные стороны и уважать, даже зная, через что тебе пришлось пройти – это стало для Линдси чем-то прежде небывалым. Силверн сделала то, что не мог никто из родных Линдси: предоставила пространство, в котором она могла быть собой и регулярно выражать свои эмоции.

Разговор с психотерапевтом об изнасиловании в гардеробной оказался для Линдси шагом огромной важности. А еще он стал идеальной генеральной репетицией того, что должно было произойти дальше. Ей нужно поговорить с родными так же откровенно, как со своим психотерапевтом. Только на этот раз предметом обсуждения должен стать Джим.

* * *

Линдси с матерью ехали в гости к Элинор Гриффит, одной из подруг Мими. Припарковавшись, они вышли из машины и, подойдя к входной двери, обнаружили, что Элинор еще нет дома.

Мать и дочь неожиданно оказались наедине. И дочь решилась заговорить.

Линдси уже стала более откровенной с Мими. Из университета она писала ей длинные письма с рассуждениями о жизни, родных и поразившей их болезни. Она писала о том, каково ей было расти под одной крышей с Дональдом, и о том, что никто не обращал внимания на ее страдания. Линдси рассказывала матери о состоянии ужаса, в котором пребывала все эти годы. Мими реагировала на это всегда одинаково. Она соглашалась с дочерью, после чего призывала ее оставить прошлое позади, простить и жить дальше, не забывая подчеркнуть, что есть те, кому еще хуже. Мими демонстрировала идеальный пример своей любимой уловки: изображала сочувствие дочери, на самом деле не придавая никакого значения ее опыту и полностью обесценивая его.

Так что Линдси, наверное, не стоило удивляться тому, что она услышала от матери в ответ на свой рассказ о том, что Джим насиловал ее бесчисленное количество раз на протяжении многих лет. Мими сказала, что в детском возрасте и с ней случилось то же самое.

Согласно официальной версии счастливого нью-йоркского детства Мими, отчим, художник Бен Сколник, был ее проводником в мир музыки и искусства. Так она сама рассказывала дочерям, друзьям и знакомым. Пока мать занималась своим пошивочным бизнесом на Манхэттене, отчим, как никто другой, помог ей научиться ценить культуру и искусство. Это действительно было так. Он ставил ей пластинки с музыкой Чайковского, а когда она лежала с растяжением лодыжки, предложил послушать «Кармен».

Однако правдой было и то, что Бен пил, а также то, что он кое-что позволял себе с Мими. Когда универмаг Lord&Taylor начал торговать расклешенными юбками производства матери Мими, та стала проводить большую часть будней в городе, чтобы успевать с поставками. Мими оставалась с отчимом, и именно тогда он и начал приставать к ней по ночам.

Мими намеренно не рассказывала детали, а Линдси не настаивала на них. Стало понятно одно: отчим растлевал свою падчерицу.

Услышав рассказ матери, Линдси начала лучше понимать некоторые нестыковки в ее историях о своем детстве. Ей стало понятно, почему распался брак матери Мими, почему после войны они с Беном разъехались. А еще Мими сообщила одну вещь, полностью изменившую представление Линдси о матери. Мими поделилась с дочерью, что в конце концов рассказала обо всем матери после того, как Бен начал приставать к ее сестренке Бетти.

Линдси имела представление о том, какого мужество потребовало такое признание от девочки – ведь ради спасения сестры она рисковала собственной репутацией. Если мать и вправду так поступила, значит, Линдси знает ее не настолько хорошо, как думает.

Этот разговор с Мими стал, наверное, одним из самых эмоционально сложных моментов в жизни Линдси. В какой-то мере она была ошарашена искренностью матери, и эта история заставила ее ощутить бо́льшую близость с ней, чем когда-либо прежде. Но в то же время Линдси почувствовала, что ей в чем-то отказывают – ее собственные несчастья в очередной раз отошли на задний план перед лицом несчастий других. Мими говорила о себе, как будто пропустив мимо ушей подробности сказанного Линдси о Джиме. А Линдси нуждалась в том, чтобы Мими стала на ее сторону, сказала, что Джим поступал с ней отвратительно.

Но Мими этого не сделала. Она никогда не заступалась за здорового ребенка перед больным и не собиралась делать это сейчас. Вместо того чтобы поддержать дочь, она заговорила о том, насколько психически нездоров Джим.