Что-то не так с Гэлвинами. Идеальная семья, разрушенная безумием

Спустя тридцать лет теория шизофреногенной матери утратила свои позиции. В 1982 году австралийский психиатр Гордон Паркер опубликовал в The Journal of Nervous and Mental Disease обзор исследований по теме шизофреногенной матери, из которого следовало: хотя эмоционально холодные и деспотичные материи бесспорно существуют, нет никаких доказательств, что их дети больше подвержены риску заболеть шизофренией. В следующем году серьезные изменения произошли в клинике Чеснатт Лодж – заведении, где со времен руководства Фриды Фромм-Райхманн упорно отрицали все предложения отнестись к шизофрении как к биологическому заболеванию. Работающий там психотерапевтом с 1970-х годов Томас Макглашан поделился результатами изучения всех историй болезни пациентов, лечившихся в клинике с 1950-го по 1975 год. Он сделал вывод, что врачам удалось несколько улучшить состояние или вылечить только треть из них. Если психоаналитики из Чеснат Лодж считали, что правильная психотерапия способна исцелять практически любого психически больного пациента, то тридцать три процента успешных случаев не давали им особого повода гордиться собой. Особенно на фоне куда более высокого процента излечения психических симптомов, о которых заявляла фармацевтика. «Фрида… начала великий эксперимент. Перед вами точные данные. Эксперимент оказался неудачным», – сказал тогда Макглашан.

После нескольких десятилетий дискуссий мнения о шизофрении постепенно консолидировались вокруг физической природы этой болезни. В 1983 году на «Шоу Фила Донахью»[60] выступал психиатр из Национального института психиатрии Э. Фуллер Тори. Как раз тогда он выпустил свой исключительно влиятельный и популярный труд «Шизофрения. Книга в помощь врачам, пациентам и членам их семей»[61]. Доктор продемонстрировал аудитории томограммы головного мозга здоровых людей и шизофреников. Снимки последних отличались от нормальных, на них было явно видно, что у мозга больных увеличены желудочки. «Вы видите картину заболевания головного мозга», – сказал Тори. В том же году он и его коллеги из лаборатории Ричарда Уайетта опубликовали исследование, исключившее возможность увеличения желудочков вследствие применения нейролептиков. Различие обуславливалось именно болезнью, а не медикаментами. Тори пошутил, что те, кто не признал физическую природу шизофрении, по всей вероятности просто слегка отстают по чтению. «К сожалению, в психиатрии есть прослойка людей, читающих только журнал National Geographic. Они пока не в курсе», – сказал он.

Наступала эпоха биологической психиатрии, следом за которой шла психофармакология. Выпущенная в 1980 году третья редакция DSM сузила диагностические критерии шизофрении и сделала ее в меньшей степени синдромом и в большей специфическим заболеванием. Исходя из этих новых критериев, неверный диагноз поставили в Чеснат Лодж даже Джоанне Гринберг, автору «Я никогда не обещала тебе сад из роз». Как объявила в 1981 году группа ученых, у неадекватной девочки-подростка была вовсе не шизофрения. Скорее всего, она страдала соматоморфным расстройством, некогда известным под названием «истерия». Ее мучили мимолетные галлюцинации, сопровождающиеся острыми, но недолгими физическими болями. Похоже, что у одной из самых известных шизофреничек вообще не было этой болезни.

Однако провозглашать победителей в войне между сторонниками влияния наследственности и среды еще рановато. Традиционная психотерапия выглядела загнанной в угол, и все возрастающее влияние приобретали нейролептики. Эти лекарства изменяли жизни тысяч пациентов, помогая им создавать определенную дистанцию между собой и своими наваждениями. В массовом сознании и даже среди многих врачей нейролептики считались таким же даром небес, как инсулин для диабетиков. Однако почему же тогда природа шизофрении по-прежнему оставалась загадочной, а эти лекарства могли отрицательно сказываться на физическом состоянии людей? Некоторые пациенты становились от них тучными, другие скованными и неуклюжими, кто-то практически впадал в ступор – и все от препаратов, которые прославляли как чудодейственные. Для хронических психических больных такой успех мог выглядеть почти что поражением.

Единственными реальными и бесспорными выгодоприобретателями оказались, конечно же, фармацевтические компании: все они по-прежнему занимались модификациями одного и того же исходного препарата – аминазина, разработанного еще в 1950-х годах. К тому же, судя по всему, любые инновации сдерживала сама эффективность этих лекарств. Иначе почему любые новые лекарства, появлявшиеся на рынке, были вариантами нейролептика аминазина или атипичного антипсихотика клозапина, а не каким-либо третьим, радикально новым видом препаратов?