Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Театр Вахтангова, бывшая Третья студия Художественного театра, начал блестяще. В его репертуаре были и Стриндберг, и Гамсун, и Карл Гоцци. Знаковой для этого экспериментального театра стала искрометно веселая и даже озорная комедия Гоцци «Принцесса Турандот», высмеивающая фальшь, лицемерие и прочие дворцовые пороки. Но душа и основатель этого театра Вахтангов в 1922 году скончался, и новаторский дух театра постепенно угасал — помню разговоры о необычной постановке шекспировского «Гамлета» в конце 1920-х, но на этом все и закончилось. Театр Вахтангова после войны, несмотря на замечательных актеров, стал, по-моему, до ужаса неинтересным. (К счастью, от него в начале 1960-х отпочковался Юрий Любимов и молодые актеры, основавшие Театр на Таганке.)

Тихо почил в бозе и великий МХАТ Станиславского и Немировича-Данченко. При этом помню, что книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве» да и так называемую «Систему Станиславского» мы, ифлийцы, учили чуть ли не наизусть. А молодежь ходила на все новые спектакли МХАТа, выстояв ночь за билетами. Но в глубине души мы уже догадывались, что и с этим театром что-то не в порядке.

Все кончилось тем, что в театре, где на занавесе изображена чеховская чайка, поставили пьесу Сурова «Зеленая улица»…

Теперь понимаю, что центр тяжести в искусстве все больше смещался от камерных представлений к массовым зрелищам, от драм и комедий к балету, опере — и далее к балагану, массовым игрищам, физкультурным парадам, выступлениям танцевальных ансамблей и т. д. и т. п.

В 1944 году Галина Уланова переехала из Ленинграда в Москву, в Большой театр, где начался ее звездный путь. Сталинские премии она получала и в 1946, и в 1947, и в 1950-х. Поистине в эти годы Уланова стала «наше все». Как пел Юрий Визбор: «…А что касается балета, мы впереди планеты всей».

Соревноваться со спектаклями Большого могли только еще более парадные, помпезные и пафосные зрелища — такие, как выступления военного ансамбля песни и пляски под руководством Александрова (возглавившего его в 1946-м), или концерты ансамбля народного танца Игоря Моисеева (Игорь Моисеев получил при жизни Сталина, как и Уланова, три Сталинских премии), или пляски хореографического ансамбля «Березка» (основанного Надеждой Надеждиной). Надо сказать, что и Александров, и Надеждина, и тем паче Игорь Моисеев были фантастически талантливые люди. Их искусство и поражало, и завораживало. Но так же, видимо, завораживали немцев и фильмы нацистки Лени Риффеншталь. Тем не менее, когда я прочла, что Лени Риффеншталь, пусть уже старуху, приветствовали в Петербурге, я решила, что петербуржцы сошли с ума: город, как никакой другой, разрушенный и убитый преступниками-нацистами, не должен был восхищаться преступницей-нацисткой! Искусство Риффеншталь, созданное во славу Гитлера, — это, по-моему, уже не искусство, а его профанация.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Фейки везде и всюду

По своему образованию и даже мироощущению я марксистка до мозга костей. Для меня театр, книги, живопись, музыка — всего-навсего надстройка.

Основное — базис. Однако и с базисом в последние восемь лет жизни Сталина происходили странные метаморфозы. Если до войны, в 1930-е, годы пятилеток, власть еще сочиняла какие-то, пусть завышенные или даже заведомо невыполнимые, планы и проекты, а потом сообщала, что они выполнены или даже перевыполнены, то после войны ни о каких даже самых нереальных наметках, планах и проектах речь вообще не шла. Все стало каким-то фейковым, переместилось в область фантастики и даже иррационального.

Если 1930-е были как-никак годами ИТР — инженерно-технической интеллигенции, хоть и не самой компетентной ее части, но все же людей с вузовскими дипломами, — то время между концом войны и смертью Сталина превратилось в годы шарлатанов, фокусников и сочинителей фейков.

Вспоминаю некоего Бошьяна и его опыты по… синтезу живой материи.

Жулик Бошьян закладывал в пробирки разные неорганические смеси и возникала… «живая жизнь». Фокус заключался в том, что Бошьян использовал немытые или плохо вымытые емкости, где «живая жизнь», сиречь бактерии, уже существовала, — так, по крайней мере, шепотом рассказывали старые биологи.

Вспоминаю проект поворота рек, надолго переживший первые послевоенные годы и занимавший умы большого числа сотрудников советских научных учреждений. В результате этого поворота будто бы должно было появиться огромное количество плодородных земель — и очень даже быстро.

В пандан к повороту рек был выдвинут, но уже другими псевдоучеными, проект по изменению климата с помощью лесополос. Естественно, и это предполагалось осуществить стахановскими темпами, лет за пять-десять.

И глядишь, под звуки оратории «Песнь о лесах» несчастного Шостаковича, на колхозных полях при улучшенном климате вот-вот заколосятся океаны пшеницы и других полезных злаков.

А я вспоминаю еще и бредни о содовых ваннах, которые якобы продлевали человеческую жизнь, — их автором, по слухам, была старая большевичка Лепешинская, бывшая фельдшерица.