Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

– Меня зовут сестра Рэнс. Я отвечаю за вас, и каждое мое слово – закон, – отрезала она. – Вы теперь мои, понимаете? Мои!

Она повела их вверх по лестнице, а потом по длинным коридорам, которые, должно быть, казались бесконечными для измученных детей. Далее их проводили в моечное отделение, где другая неулыбчивая женщина велела им раздеться, залезть в огромные ванны по трое за один раз и вымыться с головы до ног. После тщательной помывки они сбились в кучу, голые и мокрые; некоторые хныкали, другие безутешно плакали по женщинам, которых они знали как своих матерей. Сестра Рэнс, безразличная к их бедственному положению, взяла большие ножницы и грубо остригла девочек наголо, одну за другой. Когда она закончила, остались только кучи влажных волос на полу.

Когда я продиралась через материнские описания, передо мной невольно возникали жуткие образы наголо обритых заключенных, сгоняемых в огороженные стальными заборами исправительные учреждения, где они будут томиться до конца своих дней. Но в госпитале не было закоренелых преступников – только невинные дети.

Сначала я могла читать лишь по несколько страниц за один раз. Но потом я постепенно втянулась, снова и снова изучая страницы, пока мои клиентские проекты оставались нетронутыми в папке входящей корреспонденции. Меня поражали откровения матери о том, что с ней случилось много лет назад.

Когда железные ворота захлопнулись за нами, мы лишились не только волос и приемных матерей. Мы потеряли нашу индивидуальность, нашу личность, нашу свободу, наш голос и практически все контакты с внешним миром.

Внезапно у меня всплыло воспоминание из моей собственной жизни. Я была маленькой, ненамного старше, чем моя мать, когда ее вернули в госпиталь. Был день школьных танцев, и я нервничала, опасаясь, что никто из мальчиков не обратит на меня внимания. Я взяла ножницы и посмотрелась в зеркало, думая о телезвезде с прекрасной «перистой» стрижкой, которая в 1970-х годах была очень модной. И я начала стричь.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Результат получился безобразный и катастрофический. Я заплакала, глядя на неровные пряди и клочья волос с прорехами между ними. Когда мои рыдания усилились, моя мать прибежала на шум. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, что я натворила, и уже через несколько секунд она звонила по телефону в местную парикмахерскую.

«Это срочно!»

Она настаивала, что ее дочь нуждается в экстренной помощи. Она не принимала никакие возражения. Потом она подхватила меня, продолжавшую безутешно рыдать над моим проступком, и быстро доставила в парикмахерскую, чем спасла от неизбежных насмешек моих сверстников.

У меня сохранилось лишь несколько воспоминаний о том, как мать утешала меня, облегчала физическую или душевную боль. В тот день она была моей героиней.

Но Дороти никто не предложил утешения. После стрижки ей выдали комплект одежды буровато-коричневого цвета, выбранного за столетия до этого, как символ ее низкого статуса, ежедневное напоминание о ее бедности и позоре. Ей предстояло годами носить эту форму, менялись лишь размеры.

Следующей остановкой была лечебница, где детей укладывали спать до распределения по общим спальням.

– Ложитесь в кровати и не вздумайте выглядывать наружу, – рявкнула сестра Рэнс. – Если вам понадобится в туалет, я принесу ночной горшок. Никто не должен вставать по любой причине, иначе вам придется иметь дело со мной.

Дороти и другие девочки послушно разлеглись по кроватям. Когда верхний свет погас и в комнате стало темно, Дороти боролась с растущей тревогой. Ей было не к кому обратиться за утешением. В комнате стояла гнетущая тишина; дети онемели от горя и боялись плакать, не зная, что с ними может произойти. Но тревога Дороти была особенно острой.

Где-то посреди ночи, лежа в темноте в этом новом и незнакомом месте, я позвала, чтобы принесли ночной горшок. Но не потому, что мне было нужно облегчиться; думаю, я просто хотела убедиться, что меня услышат и позаботятся обо мне.

Сестра Рэнс появилась из тени и побрела к постели Дороти с фаянсовым ночным горшком в руке. Босые ноги Дороти бесшумно опустились на пол, и девочка села. Она сидела на корточках в полутьме под стальным взглядом сестры Рэнс, но ее организм отказывался помогать. Она снова натужилась, но все было бесполезно. Ночной горшок оставался пустым.

Тогда Дороти получила ответ на свой вопрос, услышат ли ее, позаботятся ли о ней и какой будет ее жизнь в госпитале для брошенных детей.

Сестра Рэнс ткнула кулаком в маленький живот Дороти.

– Больше не смей так делать! – прошипела она.