Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

В 1950-х годах психолог Гарри Харлоу совершал эксперименты на животных, посвященные воздействию одиночного заключения. Он помещал обезьян в «вертикальный камерный аппарат», изолировавший их от любых взаимодействий с внешним миром. Результаты были ужасающими. Всего лишь после двух-трех дней изоляции «обезьяны забивались в угол на дне аппарата и сидели там неподвижно, сгорбившись. На этом этапе можно было предполагать, что они считали свое положение безнадежным»[51]. Реакция обезьян была настолько характерной, что Харлоу прозвал свой аппарат «колодцем отчаяния»[52]. Его эксперименты продемонстрировали, что совершенно здоровая и довольная обезьяна, помещенная в аппарат, через несколько дней оказывалась безнадежно сломленной. Неудивительно, что впоследствии его методологию осудили как неэтичную и антигуманную.

Моя мать не написала, сколько раз ее запирали в чулане, в кладовой или в отдельной комнате, и в архивах, которые я получила из Корама, нет списка дисциплинарных нарушений. Я пыталась представить себя на ее месте, сидящей в темноте, испуганной и одинокой. Но мне почему-то не удалось вызвать в себе тот страх, который она должна была испытывать.

Возможно, моя неспособность к сопереживанию происходила от моих собственных страхов. Что могло заменить гнев, который я так долго и страстно взращивала в себе, если отказаться от него? Мой давно созданный мысленный образ матери включал резкий осуждающий голос, кривившиеся губы, нервно или настороженно бегающие глаза. Даже после ее смерти моим психологическим запасным вариантом было составление списка несправедливостей, которые она совершила по отношению ко мне, подпитывая мой гнев, даже если он начинал постепенно униматься. Но чем больше я узнавала о ее жизни, тем труднее мне было вспоминать тот знакомый образ матери, который жил во мне. Вместо этого я начала видеть маленькую девочку, похожую на меня в детстве – с бледной кожей, россыпью веснушек и гладкими темно-русыми волосами, – сгорбленную в углу, одну в темноте.

Эта маленькая девочка по имени Дороти сделала немыслимое, совершила подвиг, который едва ли могли представить себе Харлоу и Диккенс: ей удалось выжить во тьме. Страх перед ее поработителями был очень сильным, но желание ускользнуть от монотонного ужаса своего существования оказалось еще сильнее. Она не дала им сломить себя. Вместо этого девочка отвергла свою участь и пользовалась любой возможностью быть той, кем она должна была быть с самого начала: прекрасным и любознательным ребенком.

Поэтому, когда шел снег и девочкам было запрещено выходить из здания, Дороти выскальзывала наружу только для того, чтобы оставить маленький след на свежевыпавшей пороше или почувствовать холодную влагу от снежинок, падавших ей на нос. Иногда по ночам она тихо вставала с кровати и кралась к незапертому окну на лестничной площадке рядом со спальней. Дрожа от ночного холода, она запрокидывала голову и глядела на звезды. Там, под покровом необъятной Вселенной, она имела смелость надеяться.

10Томление

Я страшилась этого ежегодного ритуала: поиск идеальной открытки на День матери, которая заслужит неподдельное одобрение моей родительницы. Я часами раздумывала над выбором и переминалась с ноги на ногу, откладывая в сторону открытки, которые выглядели слишком сентиментально.

Подарки, даже тщательно отобранные, были еще более сложным делом. Что бы я ни привозила своей матери, это подлежало основательному осмотру. Иногда она их переворачивала, пока искала этикетку, и всегда находила что-нибудь разочаровывающее. Мать не всегда говорила, что ей не нравится мой подарок, но я это видела по выражению ее лица.

Позднее, когда я оглядывалась на десятилетия праздников и дней рождения, на подарки, которые остались неиспользованными или были отданы на благотворительность, задавалась вопросом, не могла ли я каждый раз ошибаться. Вероятно, та скука, которую я видела в глазах матери, не была разочарованием. Может быть, ей просто было слишком больно принимать подарок близко к сердцу и ценить его, поскольку он в любой момент мог ускользнуть из ее рук и исчезнуть навсегда. То, как она лихорадочно поглощала шоколадки, прежде чем они могли быть отняты у нее, предстало передо мной в совсем ином свете.

Я не знаю, что сказали Дороти, когда она впервые получила подарок от таинственного незнакомца. Посылки приходили один-два раза в год, неожиданно или на Рождество, иногда на ее день рождения. Определительные метки всегда были убраны. Иногда подарки были простыми: кукла, игрушка, моток пряжи. Иногда они были экстравагантными: причудливо вышитая вязаная сумочка с деревянными ручками, изящная брошь или ее любимая «маленькая черно-белая резная шкатулка из слоновой кости в виде пингвина, которая раскручивалась посередине. Примерно два с половиной дюйма высотой. Его глаза были рубиновыми: два настоящих рубина».

Уже в зрелом возрасте, когда лишь детские воспоминания могли направлять ее, моя мать пребывала в убеждении, что рубины были настоящими – темно-красными, сверкавшими при свете ламп.