Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

28 марта 1933 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо от 31 числа прошлого месяца и рад сообщить вам, что ваша малышка поживает вполне хорошо.

Искренне ваш,секретарь

Я дважды проверила мои папки с целью узнать, не упустила ли я что-то в предыдущей переписке. Ничего не обнаружив, я перешла к следующему письму.

29 марта 1933 года

Уважаемый сэр!

Я получила ваше письмо за этот вторник, где вы сообщаете, что моя маленькая девочка поживает вполне благополучно. Благодарю вас за это, но также прошу вас сообщить, возможно ли в моем случае дать разрешение увидеться с ней хотя бы на несколько минут. Я не причиню вам ни малейшего беспокойства, и, надеюсь, вы извините меня за это мелкое неудобство.

Искренне ваша,Лена Уэстон

На этот раз ответ был более конкретным:

30 марта 1933 года

Уважаемая мадам!

Я получил ваше письмо. Мне очень жаль, но я не могу позволить вам посетить ребенка. Мы объяснили вам это обстоятельство, когда принимали ребенка сюда.

Искренне ваш,секретарь

Прошли годы, прежде чем Лена снова попросила о встрече со своей дочерью в отчаянной попытке добиться согласия, когда мир находился на грани войны. Но она продолжала осведомляться о благополучии ребенка. Иногда письма сопровождались денежными вложениями в несколько фунтов с просьбой положить деньги на счет Дороти. Почти неизменно она получала из госпиталя быстрые и стандартные ответы – короткие машинописные сообщения в одно-два предложения, общий смысл которых сводился к тому, что «у вашей девочки все хорошо».

В нескольких письмах содержалось краткое описание здоровья Дороти. В 1936 году, когда Дороти было четыре года, секретарь госпиталя известил Лену о том, что «девочка заболела корью». В то время корь была опасным заболеванием, и до получения вакцины оставалось еще тридцать лет. В том году только в Лондоне около шестисот человек умерли от кори, но секретарь завершил свое короткое письмо заверением, что «нет никаких причин для беспокойства».

Я держала в руках письма Лены; бумага была тонкой и хрупкой от возраста, с листками разного цвета, от голубого до выцветшего желтовато-белого, как будто она пользовалась любой бумагой, какую могла найти. В рукописи моей матери не упоминалось об этих письмах, и, когда я разобрала документы, у меня сложилось впечатление, что, скорее всего, она никогда не видела их. В 1977 году, когда мне было одиннадцать лет, мать отправилась в Лондон для просмотра собственных архивных документов. Она совершила путешествие, сходное с моим, в попытке понять прошлое и его воздействие на настоящее. У меня не осталось детских воспоминаний о ее путешествии, и мне определенно не рассказывали о его цели. Время от времени мои родители совершали зарубежные поездки, оставляя нас с сестрой в обществе нянь. Полагаю, у матери были большие надежды, но ее визит в Лондон оказался менее плодотворным, чем мой.