Давид Аркин. «Идеолог космополитизма» в архитектуре

1947 — председатель Комиссии по теории советской архитектуры и архитектурной критике при Правлении Союза советских архитекторов.

1947 — главный обвиняемый на Суде чести, приговорен к «общественному выговору».

1949 — объявлен «„идеологом“ космополитизма в архитектуре», уволен из Академии архитектуры.

1949–1951 — учился в Вечернем университете марксизма-ленинизма при Московском горкоме КПСС (филиал при Правлении Московского отделения Союза советских архитекторов).

1953–1957 — профессор Московского Высшего художественно-промышленного училища (б. Строгановского).

1956–1957 — старший научный сотрудник (по совместительству) Института истории искусств АН СССР[564].

1957, 23 мая — умер в Москве; похоронен на Введенском кладбище.

Приложение 2. Д. Аркин. Судьба языка[565]

Молчат гробницы, мумии и кости, —

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.

И нет у нас иного достоянья!

Умейте же беречь

Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный — речь.

Иван Бунин, «Слово» (1915)

1

В эпоху, которой суждено стать решающей для судьбы народной культуры, — язык, слово, речь должны быть особенно свято оберегаемы. Поистине, — «нет у нас иного достоянья», — достояния столь же священного, столь же древнего и столь же абсолютно-реального, как божественно-дарованная святыня языка. Язык — единственная родовая драгоценность народа, единственное, что среди всеобщего тления нетленно и вечно живо. Из слова, из языка произрастает культура; в слове заложены корни ее зеленого дерева. Поэтому призыв поэта — «умейте же беречь, хоть в меру сил, в дни злобы и страданья, наш дар бессмертный — речь» — именно теперь, в самый трагический момент жизни русской культуры, должен быть особенно чутко услышан и воспринят.

Между тем, хамское и звериное, вдруг выползшее из всех дальних и темных углов нашего жилья, начинает уже накладывать грязную и грубую свою лапу и на язык наш, намереваясь и им воспользоваться, приспособив к своим нуждам, извлечь все полезное для своего обихода, отбросив все, не служащее удовлетворению ежедневных потребностей. Прислушайтесь к говору улиц и площадей, к речам сходок, к каждодневным, обыденным разговорам: какая страшная бедность словаря, какое убожество словесных образов, какая грубая невнимательность к правильности и чистоте языка, какое нерадение о слове!

Глагол, жгущий сердце, — где он? Вместо него — жалкое бормотанье, беззвучное, безобразное. Говорят теперь много, но никогда еще так мало не думали о слове, никогда еще слово не было в таком упадке, забросе. Вынесенное на улицу, оно не приобрело новой действенной силы, не обогатилось всенародностью; оно стало ходким товаром, которым торгует всякий повсюду; и производство слова, как всякого ходкого товара, сделалось фабричным; потому-то так потеряло слово всякие индивидуальные отличия, потому-то так обеднело в своем однообразии.

Говорят, слово — зерно культуры народа, прорастающее в вечнозеленый куст народного творчества. Да, это так; но прорасти зерно может лишь когда оно цельно; истолченное же в бесцветную пыль, оно — не зерно уже. Пыль, даже и происшедшая от зерна, ничего произвести не может; она может только развеяться по ветру в разные стороны, попадая в глаза всем встречным и засоряя их: такова судьба слова в наши дни.

2