Действие вместо реакции

Аристотель был самым талантливым и плодовитым из учеников Платона. Но чтобы вырасти из ученика в самостоятельного мыслителя, Аристотель должен был перерезать пуповину и осмелиться пойти своим собственным путем. Он должен был освободиться от властного влияния Платона.

Разногласия между их взглядами начали зреть довольно рано. С течением лет их расхождение только усугублялось, поскольку с приближением старости Платон становился все более пессимистичным и авторитарным. Когда идейное напряжение достигло критической точки, Аристотель перестал из дружбы и почтения демонстрировать согласие.

В «Никомаховой этике» Аристотель намекает на эти события в следующих словах:

«Пусть мне дороги друзья и истина, однако долг повелевает отдать предпочтение истине».

В последующие столетия его фраза приобрела более сжатую форму и стала известным фразеологизмом: «Платон мне друг, но истина дороже».

Схожая история произошла и с другим выдающимся учеником выдающегося учителя. На протяжении всей своей юности Ницше был очарован философией Шопенгауэра. Он был в восторге от силы его мысли, от юмора, блестящего литературного стиля и мрачноватой харизмы философа. Но годы шли, и Ницше начал испытывать клаустрофобию. Шопенгауэр создал тесный и мрачный философский угол. Он сплел в нем интеллектуальный кокон, из которого не было выхода. Этот факт никак не меняли ни развешенные им картинки на стене, ни остроты и колкости в его трудах, ни слова ободрения. В углу шопенгауэровского пессимизма можно было лишь сидеть и то удрученно вздыхать, то скалить зубы. Ницше же желал двигаться дальше.

Прежде всего, он понял, что язвительно-желчный пессимизм Шопенгауэра и его проклятие миру говорили очень мало о мире и очень много о самом Шопенгауэре. Самоотрицание и самоуничтожение мировой воли, о котором тот писал, было вовсе не ее торжеством, а ее болезнью. Это была змея, которая по невежеству впилась ядовитым жалом в свой собственный хвост.

По сути, Шопенгауэр остановился на этапе осознания плохих новостей. Да, жить бывает весьма больно и трудно. У нас нет никакого вечного и цельного «Я», а жизнь лишена вечного смысла, маячащего где-то на радужном горизонте будущего.

Однако эти штрихи не есть вся картина. Они даже не являются поводом к мрачным выводам и не есть нечто дурное и непреодолимое. Философ пришел к нескольким горьким прозрениям, и они совершенно преждевременно показались ему окончательными. Он не вник в их сущность, поспешил опустить руки и поставил крест на существовании как таковом.

Более того, предлагаемый Шопенгауэром рецепт преодоления страдания не работал. Отторжение своей природы, отторжение страдания и тягот, едкая насмешка над реальностью лишь усугубляли наше положение. Они делали внутренний мир человека еще мрачнее, еще мучительнее, еще ограниченнее. По Ницше, шопенгауэровские рецепты не просто были основаны на неверном понимании ума. Они достигали противоположного результата.

Отвержение этого мира и самого себя в надежде укрыться от боли есть продукт заблуждения. Для нашего освобождения и дальнейшего роста мир должен быть полностью принят и освоен. Принять – не значит сидеть сложа руки и отказаться от перемен и борьбы. Принять себя и мир означает лишь одно: увидеть то, что есть, и устранить в себе пустой шум из рефлекторной агрессии против реальности и ее эмоционального отторжения. Это и есть тот сокровенный метод, который позволяет начать работать с негативными аспектами жизни и эффективно их устранять.

Когда мы счищаем с реальности грязный слой из злого бурления собственного ума, мы впервые видим то, что есть. Даже самые хищные явления жизни тогда прячут свой оскал. Мы более не примешиваем к ним своей автоматической агрессии, и негативное перестает быть негативным и становится просто полем для творческих усилий.

После плохой новости Шопенгауэру нужно было узнать и хорошую. Затем ему следовало понять, что никаких плохих новостей вообще не существовало. Но он не стал идти глубже и остановился на фазе отрицания. Это не позволило Шопенгауэру осознать, что страдание возникает именно из нашего отторжения явлений жизни, которое он и культивировал в своей философии.

Страдание рождается из непрерывной агрессии человека против себя и мира, против самого хода времени. В «Так говорил Заратустра» Ницше называет этот фундаментальный инстинкт отторжения всего, что идет не по плану, духом мщения. Мы рефлекторно мстим своему прошлому, настоящему и будущему за то, что они не соответствуют нашим предубеждениям. Мы производим злое умственное бурление вместо того, чтобы по-настоящему взаимодействовать с ситуацией, которую хотим поменять.