Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

– Слушайте, – сказал я. – Я знаю, что вы верите, будто так решила высшая сила. Я уважаю вашу позицию, правда. Вместе с тем должен сказать, что не вы мой пациент. Я несу ответственность – моральную и юридическую – перед этим крошечным младенцем, подключенным к аппарату ИВЛ в своем инкубаторе. И я должен вам сказать, что от дальнейшего лечения ему лучше не станет.

– Но… – начала было она, но осеклась.

Я продолжил:

– Мне кажется, что наши действия причиняют ему боль. Боль, которую он не обязан испытывать. Нет никаких медицинских обоснований продолжать лечение вашего ребенка. Ему не станет лучше никогда, и каждый новый день на ИВЛ будет наполнен для него болью и страданиями. Конечно, мы – хирурги, врачи – постоянно причиняем маленьким детям боль, однако это происходит в рамках лечения, которое, как мы считаем, пойдет им на пользу. Здесь же совсем другой случай. Пожалуйста, поговорите с мужем.

В конечном счете отец пошел на уступки. Он согласился, что у ребенка нет надежды на выздоровление. Мы лишь прекратили искусственно вынуждать его оставаться в живых. Мы сосредоточились на том, чтобы ребенок чувствовал себя как можно комфортнее и безболезненнее. Он умер естественной и безмятежной смертью. Родители были оба в шоковом состоянии. Они верили, что Господь укажет ему путь. Возможно, это была проверка. Склонен полагать, что именно так они и восприняли произошедшее.

Буду честен. Я считал, что так все и должно было закончиться. Было ли мне приятно от того, что я доказал родителям их неправоту? Нет. Ни капли. Меня переполняло лишь сочувствие к своему маленькому пациенту, который мучился понапрасну. Раз я не мог ему помочь, то должен был принести ему успокоение. Наконец мне это удалось.

Уверен, никто не сможет усомниться, что мы сделали все возможное. Если бы мне к виску приставили пистолет, мы могли бы поддерживать в этом ребенке жизнь еще несколько недель. Это, однако, было бы совершенно не в его интересах. Равно как и не в интересах его семьи. Я знаю, что мы поступили правильно. И меня это устраивает.

Отец в результате тоже пришел к такому выводу. Когда высохли слезы, он пожал мне руку и поблагодарил за все мои старания, за все, что я сделал для его сына. Как бы я ни был не согласен с его изначальной логикой, в тот момент я им гордился. На протяжении недель между нами происходили идеологические разногласия, но теперь мы пришли к единому мнению. Теперь мы оба понимали, что каждый из нас искренне заботился лишь об интересах ребенка.

Или, как сказал акушер:

– Тебе удалось его убедить, что ты – единственная высшая сила?

– Ничего подобного, – ответил я. – Я лишь благодарен, что он не обвинил меня в убийстве своего ребенка.

Потому что, можете мне поверить, случается и такое…

<p>17</p><p>Вы пытаетесь убить нашего ребенка!</p>

Человек по своей природе всегда стремится упорядочить хаос. Вести себя так, словно он контролирует свое окружение. В моем отделении принципиально отсутствует такое понятие, как очередь. Если кого-то нужно принять, мы принимаем. Не через шесть месяцев, не через шесть недель – сегодня или завтра. Меня, может, и не будет, однако кто-то из хирургов непременно присутствует. В нашем деле нет места ожиданию.

В нейрохирургии важную роль играет планирование, хотя некоторые вещи предвидеть попросту невозможно. Например, сбитого машиной десятилетнего мальчика. Когда нас вызывают, мы мчимся на всех парах. Бросаем все свои дела и бежим в приемный покой или детскую реанимацию. Этот мальчик был из местных, так что его доставили в наш приемный покой. Как только там поняли, что у него травма мозга, позвонили нейрохирургам.

Его привезли на скорой:

– Мальчик, десять лет, ДТП, подозрение на тяжелую травму головы.

По этому мальчику с виду было и не догадаться, что он пережил – что он еще переживает. Несколько ссадин на лице и небольшой синяк на голове – можно было бы подумать, что он просто упал с велосипеда. С каждым из нас в детстве наверняка случалось и похуже.

Я проверил зрительную реакцию, посветив ему в глаза маленьким фонариком.

Зрачки отреагировали, что указывало на наличие мозговой деятельности. Всегда хороший знак. Признак того, что сознание внутри еще теплится. Вопрос в том, надолго ли.

С дыханием обнаружились явные проблемы. Дыхательное усилие было минимальным, так что прежде всего мы подключили пострадавшего к аппарату ИВЛ.

Компьютерная томография – весьма незамысловатая диагностическая процедура, но она дает примерную картину. И у этого мальчика картина не обнадеживала. Хотя его лицо и руки особо не пострадали, мозг парня пережил сильнейшее сотрясение. Он выглядел так, словно мальчик побывал на боксерском ринге. Я мог только догадываться, насколько сильный произошел удар, вызвавший подобные повреждения. И я был не единственным, кто об этом думал.