Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Все справляются со стрессом по-разному. Зачастую я вижу родителей, которые стоят отдельно друг от друга, в разных концах комнаты, и смотрят в разные стороны. Они делают это не специально. Они реагируют каждый по отдельности, как могут. Другие же тесно прижимаются друг к другу, образуя чуть ли не единое целое. Именно такое единое целое я и вижу перед собой в данном случае.

Я начинаю разговор, выразив искренние соболезнования. Я и представить не могу, каково им. Было бы самонадеянно с моей стороны даже пытаться вообразить их состояние. Но это не означает, что я могу им врать.

– Скажу честно, – говорю я, – ваш сын в очень тяжелом состоянии. Его мозг получил серьезную травму. Вполне возможно, что последствия окажутся необратимыми. Как бы немыслимо это сейчас ни было, вам следует готовиться к самому худшему.

Тишина. Затем отец переспрашивает:

– А самое худшее – это?..

Я киваю. Он знает ответ. Мать мальчика знает ответ. Тем не менее я должен произнести это вслух:

– Мы пока проводим диагностику и, разумеется, делаем все возможное. Но, к сожалению, велика вероятность, что ваш сын умрет от полученной травмы.

Родители молча кивают. Они сидят, обнявшись, и плачут друг другу в плечо.

Столь неблагоприятный прогноз вовсе не означал, что мы опустили руки. Как и ожидалось, через шесть часов в черепной коробке произошли серьезные изменения. Мозг набухал с катастрофической скоростью. Мне срочно требовалась операционная.

Проведенная томография наглядно подтвердила то, о чем говорили цифры, выдаваемые пьезоэлектрическим датчиком. Мозг отекал и продолжал увеличиваться в размере. Давление на череп приблизилось к критическому значению. Мои коллеги вокруг понимают, что необходимо сделать, но я все равно объявляю это в слух:

– Нам нужно провести декомпрессионную краниотомию.

По сути, удалить значительную часть черепа и вскрыть твердую оболочку мозга, чтобы освободить для него место.

В колонках начинает играть ностальгическая музыка восьмидесятых, и мы приступаем.

Отек мозга приводит к такому росту давления, что начинает препятствовать нормальному кровотоку. Сердце проталкивает кровь по сосудам, поставляя кислород в мозг, и обычно ему ничто не мешает. При отеке мозга эти сосуды оказываются сдавлены, что приводит к гипоксии – кислородному голоданию тканей, из-за которых они начинают отмирать. Образуется порочный круг: отек препятствует поступлению кислорода, из-за чего отек усиливается, уровень кислорода падает еще ниже – и так до бесконечности или до смертельного исхода… Вот почему необходимо вскрыть черепную коробку. По-другому эту проблему попросту не решить.

Стоит нам срезать верхнюю часть черепа, как давление падает вдвое – насколько тесно было мозгу мальчика. Но проходит десять минут, и мозг снова начинает набухать.

Я вставляю в центр мозга желудочковый дренаж для выведения спинномозговой жидкости. Тканям мозга требуется свободное место, чтобы выжить. Каждое мое действие – шаг в нужном направлении. Я знаю это, так как давление в мозге постепенно снижается. Но ненадолго. Я возвращаю кожу на место, прикрыв воспаленный мозг. Какое-то время мы наблюдаем. Давление продолжает неуклонно расти, что бы я ни делал.

У меня не так много вариантов. Перепробовав их все, я стою и смотрю на эту юную ушибленную и сотрясенную голову. Чего хочет мозг? Чего он добивается? Зрелище завораживает. Словно следишь за кастрюлей на плите, в которой варится каша. В кашу, собственно, мозг постепенно и превращается. Даже если он и вернется к нормальному размеру, я не уверен, останется ли от него хоть что-то.

Очередной снимок подтвердил мои опасения. Мозг разрушался на глазах. Он буквально «плавился», уничтожая сам себя. Нормализовав давление и вернув на место верхнюю часть черепа, мы отправили мальчика в детскую реанимацию. Родители отошли, чтобы обзвонить семью, и я оставил ребенка под присмотром врачей и медперсонала реанимации. Не прошло и получаса, как меня снова вызвали.

Медсестры – чудесные люди, полные профессионализма и сочувствия. Они изо дня в день видят и делают вещи, которые на многие годы травмировали бы «обычного» человека.

Тем не менее, наблюдая за тем, как две медсестры двадцати с небольшим лет разбираются с тем, что выходит из головы моего пациента, я в очередной раз восхитился их способностью к самообладанию. Одна держала руку над тем местом, где я зашил мальчику голову. Другая подавала ей ватные тампоны и забирала грязные.

– Это то, что я думаю? – спросила одна из медсестер, прижимая тампон пальцами.

Я скривил лицо:

– Да, боюсь, что так. Это мозг.

Помню, как в Глазго двадцать лет назад я прибежал в палату, обнаружив медсестер в похожей ситуации. Я тогда только закончил учебу и был весьма впечатлительным. Я смотрел, словно завороженный, как взрослая шотландская женщина с любовью вытирает выделения из головы пациента. Заметив, что я наблюдаю, она показала мне мокрый кусок тряпки в свой руке и сказала: