Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Что касается интересов пациента, то мне было бы очень обидно, если бы кто-то из родителей обвинил меня в том, что я не ставлю их ребенка превыше всего. Мы с женой познакомились в Глазго еще до начала моей специализации в области нейрохирургии, так что она стала непосредственным свидетелем моего профессионального роста. Не могу сказать, что мою супругу радует багаж, который идет вместе с историей моей врачебной карьеры. Прошло двадцать лет, и, по ее словам, я неотделим от своей работы. Она считает, что детская нейрохирургия как никакая другая специальность определяет личность человека. Большинство людей могут поменять работу, оставшись самими собой. К моей работе это, видимо, неприменимо. Жена говорит, что я и есть работа. Все остальное – она, мои дети, мои увлечения, мое собственное здоровье – отходит на второй план.

Супруга не держит на меня зла и даже гордится тем фактом, что у меня так много других детей! Но она также переживает по поводу того, как губительно профессия сказывается на мне – порой мой маленький мозг попросту не справляется с тем, с чем я сталкиваюсь в больнице. Слыша подобное, я не чувствую себя особо хорошим отцом или мужем, хотя я бы сказал, что именно потому, что я сам являюсь отцом, я так и предан своей работе.

Каждый раз, когда ко мне поступает новый пациент, в голове проносится одна и та же мысль: «Что, если бы в лечении нуждался мой ребенок?»

Я бы определенно хотел врача, готового в случае необходимости бросить все – даже если порой ему придется подводить своих близких. Именно таким человеком я и стараюсь быть.

На какие бы личные жертвы я ни шел, родителям моих пациентов невероятно тяжело вслепую довериться мне. Помню, как стоял у дверей операционной, пока моей дочери вырезали гланды. Я знал хирурга – прекрасная женщина, выдающийся специалист в своей области, – и тем не менее передать собственного ребенка в руки человеку, который будет орудовать над ним скальпеле (или еще чем похуже), было для меня настоящим испытанием.

Разумеется, мне никак не понять, способен ли я на большее. Мой собственный опыт в качестве родителя пациента крайне ограничен. Доверить свою маленькую радость кому-то, кто заверяет, что разберется с его поломанной ногой, уже непросто решиться. Каково же отцу или матери давать разрешение на работу мне, зная, что я прикоснусь своими пальцами к мозгу их ребенка?

Одно дело, когда хирург какой-то другой специализации говорит: «Это стандартная операция. Мы проводим их тысячами без каких-либо проблем», и совсем другое, когда я вскрываю ребенку череп, предупреждая: «Эта операция связана с очень большим риском. Он может так и не оправиться от нее, а то и вовсе не пережить. Последствия могут затронуть его личность, речь, способность к обучению – в общем, все, что делает нас людьми».

Мне попадались люди, которые в такие мгновения верили в нас больше, чем в своих божеств, – на кону была жизнь их ребенка. Они так отчаянно хотят, чтобы мы преуспели, что готовы вверить свою судьбу в руки совершенно незнакомого человека, разрешив ему делать все, что он посчитает нужным. Во всяком случае, обычно происходит именно так…

К нам поступил маленький мальчик с опухолью мозга. Моя дежурившая коллега была вполне способна поставить диагноз и провести операцию. И все же, как только поступили результаты МРТ, она попросила меня прийти и помочь обсудить детали с семьей. Женщина устроилась консультантом в наше отделение не так давно, и подобными сложными случаями мы нередко занимались вместе. Вторая пара глаз в операционной никогда не помешает.

Как всегда, я был максимально прямолинеен:

– У вашего мальчика в задней части мозга опухоль значительного размера. Мы еще сделаем специальные снимки, чтобы уточнить ее масштабы, а также проверим спинной мозг, однако нам необходимо немедленно начать разбираться с опухолью.

– Вы ее вырежете? – спросила мама.

– Мы вырежем то, что достанем. Возможно, она окажется местами слишком тесно переплетена с важными структурами мозга. Если мы попытаемся их атаковать, то можем причинить еще больше вреда.

– Вы можете его вылечить?

– Должен сказать, судя по МРТ, вряд ли одного хирургического вмешательства будет достаточно. Мы удалим столько, сколько сможем, а затем посмотрим, что к чему. После этого можно будет планировать дальнейшие шаги. Ничего обещать, к сожалению, я не могу. Процедура чрезвычайно опасная. Мы будем иметь дело с самой чувствительной частью тела. Есть небольшая вероятность, что ваш сын не сможет оправиться от самой операции и в результате умрет.

Ненормально так говорить об одиннадцатилетнем мальчике. Ненормально так говорить с любящими родителями. И все же я озвучил лишь голые факты. Если их приукрасить или соврать, это никак не подготовит ни родителей, ни ребенка к тому, что их ждет.