Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Операция проходит как нельзя лучше. Музыка громкая, ставки высокие, напряжение в операционной приемлемое. Это способствует тому, чтобы мы не боялись, а хорошо выполняли свою работу. Мы все уже через это проходили, сотни раз проводили подобную операцию на сотнях мозгов, каждый из которых был уникален. Нам нужно быть начеку, хотя никаких явных проблем я не вижу.

Прошло два часа, и нам удалось удалить девяносто с лишним процентов опухоли. Она лежит в контейнере рядом со мной, коварная и самодовольная. Удивительно, как человеческий организм способен создать нечто столь чудовищное. Отправленные нами на анализ образцы были изучены под микроскопом. Через несколько дней результаты укажут на определенную злокачественную опухоль. Мы начинаем зашивать голову, а я уже обдумываю, что скажу матери мальчика.

Не случилось ничего непредвиденного. Мы не столкнулись ни с какими трудностями. Мы взялись за дело и добились поставленной цели. Если сделанные сразу после операции снимки ничего плохого не покажут, то, вероятно, после лучевой и химиотерапии у ребенка будут шансы выжить. К сожалению, этого не случилось.

Три дня спустя мы наконец получили результаты гистологии и послеоперационные снимки, в том числе спинного мозга. Это была катастрофа. Опухоль не сидела без дела. Вдоль всего спинного мозга сформировались вторичные злокачественные новообразования, называемые метастазами. Куда ни посмотри, везде находились злокачественные ткани.

Разговор, который мне предстоял с матерью, я тоже проводил уже сотни раз. Как и с мозгом, каждый из них был по-своему уникален. Я знал, что скажу, но не знал, как именно это сделаю, пока не окажусь с родителями лицом к лицу. Слова должны соответствовать атмосфере. Нельзя без надобности усугублять их боль. Маленький мальчик только что пережил успешную обширную операцию. Они всячески надеялись услышать хорошие новости.

Мама взяла слово первой:

– Вы сделали это? Вы вырезали ее?

– Да, – ответил я, – но…

– То есть он в порядке?

– Послушайте, я должен вам что-то сказать. Хотя с опухолью мы довольно неплохо справились, боюсь, это лишь начало проблем вашего сына. Опухоль распространилась по всему спинному мозгу. Мы обнаружили множественные метастазы.

– Что это значит?

– Это значит, что вашему сыну после операции потребуется интенсивный курс химиотерапии и лучевой терапии. Шансов у него, однако, очень мало.

Я замолчал, дав ей время обдумать мои слова.

– Неужели ничего нельзя?.. – спросила она. – Вы не можете вырезать эти меташтуки?

Проведение спасающих жизни операций – суть работы детского нейрохирурга. Это наше главное предназначение. Спасти жизнь ребенка? Разве может человек предложить миру что-то большее?

Чтобы орудовать среди клеток мозга, требуются годы подготовки, отработанные навыки, необходимо посвятить всю свою жизнь служению нейрохирургии. Но иногда все может быть намного проще.

По-настоящему хороший детский нейрохирург должен понимать, когда операция – не лучшее решение, и быть готовым это признать, как бы ни было неприятно. Для него пациентом должна быть вся семья, а не только тот, кому не посчастливилось оказаться на больничной койке.

Давайте скажем откровенно, что в большинстве случаев самый простой вариант для работающего на НСЗ хирурга – это провести еще одну операцию. Почему нет? Нам за это платят, это наша работа, нам ничего это не стоит. Можно вырезать опухоль, но что насчет метастазов? Конечно, так и подмывает сказать: «Давайте попробуем еще». Что хирургу терять? Он будет героем, продолжающим бороться, какими бы ничтожными ни были шансы на победу. Человеком, который прооперировал ребенка восемь раз, так как хотел помочь. Разве не хочется быть таким? Но помогает

ли он тем самым? И кому он помогает?

Я прекрасно понимаю, что хирург может считать своим долгом стоять до конца, каким бы безнадежным ни было дело.

Что такое поведение с его стороны может выглядеть благородно. Тем не менее, если последние шесть операций были бессмысленны, ради чего он их проводит? Ради признания? Ради того, чтобы родителям было спокойно от осознания, что были испробованы все возможные варианты? Тогда, пожалуй, этого делать не стоит. Или же хирургу просто не хватает духа сказать родителям, что больше ничего сделать нельзя? Перед тобой ребенок, которому осталось жить, возможно, не больше шести месяцев. Зачем тратить три из них на болезненные и в конечном счете бесполезные процедуры? Из-за боязни сообщить правду? Разве благополучие пациента не должно быть на первом месте? Решивший так поступить хирург окажет всем медвежью услугу.

Это очень непростая ситуация, в которой легко можно оступиться, особенно недостаточно опытному врачу. Я совершил свою долю эгоистичных ошибок. Но притом достаточно одного раза, чтобы осознать далеко идущие последствия каждой из них. Сегодня не тот день, чтобы тешить собственное эго.