Девочки на войне. Путешествие Долбоклюя

...У Долбоклюя нет ни одной медали. Согласитесь, Долбоклюй-с-медалью — это выглядело бы еще тупее, чем просто Долбоклюй. Мы с Родиной разошлись в гиперпространстве по касательным траекториям, при встрече послав друг друга нахер, — мне от тебя ничего, тебе от меня ничего, забудь-забудь, пока-пока. Как бы объяснить... У меня есть больше. Даже в материальных приложениях. У меня есть два плюшевых медведя — Дебаль и Йоссариан. У меня есть несколько паракордовых браслетов. У меня есть флаг спецназа, висевший для фана над кювезом моей новорожденной дочери. У меня есть две чашки — стеклянная с росчерком маркером и красивая с эмблемой. И куча разноцветных носков. Короче много чего, смысл чего сложно объяснить, если ты не долбоклюй.

...У меня есть застиранная белая футболка, на которой с намеренной ошибкой написано красно-черными рунами: Вотан мит унс.

Штурман из младшего сержанта вышел никакой. Военная привычка отрубаться нахрен, где сложили, сыграла свою роль — тело выключалось, как только я переставала с ним разговаривать. Большой беды бы не было — я не просто не очень люблю болтать за рулем, я давно свихнулась бы, если бы мне это приходилось делать — да и заблудиться после Киева мало кому удавалось, единственная проблема была в том, что я ненавижу прикуривать за рулем в темноте. Впрочем, задача решилась быстро — военный приобрел нужный навык: посредством гипнотерапии и по пинку под ребра, не открывая глаз, прикуривал сигарету и всовывал мне в ру­ку. «Зайка» с суровым урчанием ползла в сторону за­падной границы.

...За три дня до этого.

— Отпуск, — грустно сказал младший сержант. — Они сказали: отпуск, едьте домой. Нет, ну я, в принципе, не против — домой, но вы ж понимаете, где я, а где дом.

Мы понимали. Дом младшего сержанта в ясную погоду был виден в подзорную трубу через линию фронта.

— Ну заебись отпуск, — грустно сказал младший сержант, — тот же полигон, только в профиль. Может, хоть будить на построение не будут?

— Да, щаз, — читалось на лицах сочувствующего подразделения.

— Женя... — сказала Катя.

— Это хуйня, — сказала я.

— Давай что-то делать, — сказала Катя.

Мы взяли в руки телефоны и углубились в тайную сеть, способную решить все вопросы в обитаемой вселенной.

— Окей, — вынырнула Катя из телефона. — Значит так, слушай мою команду. Через три дня тебя ждут в Закарпатье.

— В каком нахер Закарпатье? — обреченно спросил военный.

— В закарпатском Закарпатье, — злобно рявкнула я. — Военный, команда разговаривать была? Носки собрал, сели, поехали.

— ...Куда вы меня привезли? — орал младший сержант благим матом на всю машину и окружающую сонную долину. — Здесь вообще люди живут? Где мы? Зачем мы здесь? Где были мои мозги, когда я сел в ва­шу машину?

— Мозги? — скептически поинтересовалась я. — Мозги — это не к нам. Ты хотел отпуск? Вот, это твой отпуск.

Военный ударился об торпеду лицом и обреченно затих.

— Слухай сюди, — сказала маленькая хрупкая женщина, — єдина умова всього проекту — щоб вони не бухали. Це все, що від тебе треба. Я не знаю, як ти їм це зар’а роз’ясниш, але з тебе — щоб вони не бухали, а з мене — все інше.

Я печально докурила и пошла разбираться. Младший сержант лежал на кровати мордой в стенку.

— Я из комнаты не выйду, — сказал он, — я в гробу все это видел. Я буду тут десять дней лежать и ни с кем не разговаривать.

— Отлично, — сказала я. — Тоже нехеровый вариант проведения отпуска. Есть только одно условие...

— А то ты мне что? — огрызнулся военный. — По морде дашь?

— Нет, — сказала я, — я просто с тобой больше не буду разговаривать.

Военный перевернулся на другой бок и посмотрел мне в глаза.

— Ты серьезно?

— Да, — сказала я, — я серьезно.

— Твою мать, — сказал военный и перевернулся обратно лицом к стенке. Я вышла на улицу и хлопнула дверью машины. «Зайка» фыркнула и рванула на восток.

...Потом мы, конечно, научились бессовестно врать им в глаза — бестолковым, уставшим и одинаковым. Конечно, дорогой. Тебя никто не будет трогать. Ты просто ляжешь на кровать и пролежишь десять дней вдалеке от разрывов. Тебя еще немного будут кормить. Нет-нет, что ты, ну кто тебя загонит в горы, больного и раненого? Да нет, ну конечно, ты не умеешь рисовать, ничего мы такого не выдумываем. Да-да, именно носом в стенку и спать на свежем воздухе. Ехай уже нахуй. Мы врем в глаза, запихиваем их в поезд и напряженно ждем обычного чуда на фотках в фейсбуке. И всегда дожидаемся. Через пару дней на фотках появляются неуверенные улыбки. Дней через пять начинает разглаживаться привычная морщинка между бровей. И вот исчезает «взгляд за 2000 метров», и вот они уже заливисто хо­хо­чут в объектив, то ли валяя дурака в горах, то ли брыз­гаясь в речке, то ли лепя коників из сыра, то ли ри­суя какие-то невероятные картины... Я не знаю, как маленькая женщина и ее команда делают это, но они делают это всегда.

— Эти злые женщины, — возмущается младший сержант, — загнали нас в какие-то гребеня, где запретили бухать, гоняли в горы, топили в бане, заставляли рисовать и издевались иными разнообразными циничными способами!

— Бе-бе-бе! — показываю язык я.