Дискурсы Владимира Сорокина

Конфликт между искренним отождествлением и концептуалистским дистанцированием достиг кульминации, когда Сорокин напрямую вступил с литературоведами в диалог об адекватной интерпретации своего замысла. Прежде он всегда отрицал, что художественное произведение можно анализировать в соответствии с предполагаемыми намерениями автора. Теперь же Сорокин откликнулся на интерпретации Василия Шевцова958 и Игоря Смирнова959, настаивая на правомерности собственной трактовки своих произведений.

В статье, напечатанной в юбилейном сборнике в честь Дагмар Буркхарт, Игорь Смирнов предложил деконструктивистское прочтение новых и крайне незамысловатых принципов письма, рассчитанных на массового читателя: За банальным идейным оснащением романного сюжета об избранниках <...> Сорокин деконструирует идею спасения человечества через селекцию его лучших пред став ителей960.

После выхода «Пути Бро» в октябре 2004 года Смирнов еще более категорично отверг постулируемый автором интерес уже не к форме, а к содержанию, заявив, что метафизическое содержание романа «скучновато»961 и малоинформативно: «Тем, кому знаком „Лед" (2002), „Путь Бро" как будто не дает сколько-нибудь значительной информации»962. Смирнов даже высказывает мысль, что этот «трансинформативный» роман — пародия на литературность как таковую: «<...> „Путь Бро" <.. .> разрушительно пародирует самое литературность <...>»963. В такой интерпретации второй роман трилогии имеет смысл рассматривать только на концептуальном уровне, как отрицание базового требования семиотики — информативности: «Текст информативен, будучи отрицанием самой информативности»964.

Смирнов — старый друг Сорокина. Обычно автор встречал его концептуальные и металитературные толкования своих произведений молчаливым согласием. Однако на этот раз утверждения о трансинформативной скуке, по-видимому, расстроили Сорокина. В статье «Меа culpa?», опубликованной в «Независимой газете» от 14 апреля 2005 года, Сорокин, отвечая и Шевцову, и Смирнову, советует не судить о его более поздних текстах по ранним и возражает против метаэстетической интерпретации: <...> Не для того я садился писать биографию Саши Снегирева, нашедшего космический Лед, прикоснувшегося к нему и переродившегося в нечеловека, чтобы всего лишь «занудно и неинформативно» посмеяться над консумирующим обществом. <...> Да, когда-то в романе «Роман» я столкнул два стиля, как два чудовища, дабы они пожрали друг друга и выделилась та самая энергия аннигиляции и очищения языка, доставившая мне колоссальное удовольствие. Но подобные эксперименты волновали меня в середине 80-х. «Лед» и «Путь Бро» построены совсем по-другому965.

В 2000-е годы споры вокруг «Льда» заняли такое важное место в изучении творчества Сорокина, что Борис Соколов решил включить их в качестве приложения в свою монографию «Моя книга о Сорокине»966. За пределами России исследователи были менее склонны выбирать одну из двух трактовок. Для них вопрос, кто прав — Смирнов, рассматривающий «Путь Бро» как «разрушительную пародию на литературность», или спорящий с таким подходом автор, — не требует однозначного ответа967. Главное — сама возможность как буквального, так и металитературного прочтения. В то время как Маттиас Огрен полагает, что трилогии присущи «черты как утопии, так и антиутопии»968, а Марк Липовецкий утверждает, что изложенный в трилогии постмодернистский миф неизбежно деконструирует себя вне зависимости от предполагаемых или заявленных намерений автора969, Эллен Руттен, как и я сам, уверена, что оба толкования сосуществуют, оспаривая друг друга, и читатель должен выбрать, какое из них представляется ему более обоснованным.

Возможность разных интерпретаций впоследствии косвенно подтверждал и автор в иронических самоцитатах. В 2003 году, давая интервью Елене Грибковой, он ответил на ее вопрос: «„...В чем тогда вы нуждаетесь?" — „Мне не хватает всемирного братства". — „Ну серьезно?" — „Еще крыльев и жабр“»970. Что еще более важно, в третьей части «Трилогии» Сорокин на уровне художественного текста согласился с этой двойственностью. В уже процитированном диалоге Бьорна и Ольги из «23 000» автор ухватился за критику фашизма в романе, с которой выступили его читатели и рецензенты, и сделал ее частью своего художественного мира. В результате критики Сорокина во внелитературной реальности получили неоднозначный (а следовательно, нефашистский по структуре) литературный ответ на свои претензии.