Дискурсы Владимира Сорокина

Оживленная дискуссия официально завершилась в декабре 2005 года, когда роман «23 000» должен был вскоре выйти вместе с двумя предшествующими частями. В преддверии публикации книги Сорокин смягчил возмущенную отповедь критикам, вернувшись к обычному нежеланию объяснять собственные тексты: «<...> Я бы не хотел заниматься самоинтерпретацией — это и нескромно и непродуктивно... Лучше автору помолчать»971. Хотя Сорокин и решил снова воздерживаться от участия в публичной полемике, а его собственные неоднозначные заявления, сделанные с апреля 2005 года, смягчили прежние резкие высказывания, прошло почти восемь лет, прежде чем окончательно помирились друзья Сорокин и Смирнов, поссорившиеся из-за «Пути Бро». Примирение произошло 1 апреля 2012 года на конференции «Языки Владимира Сорокина» в Орхусе (Дания)972.

Какие бы научные споры ни бушевали вокруг «Ледяной трилогии», типичные приемы массовой культуры обеспечили трем романам высокие продажи: тиражи первых русских изданий «Льда» и «Пути Бро» составили 30 000 экземпляров, а «Трилогия» в 2005 году вышла тиражом 15 000 экземпляров. Романы были встречены беспрецедентным для произведений Сорокина количеством рецензий, профессиональных и любительских, в Сети и офлайн973. Американские издатели трилогии тоже, по всей видимости, руководствовались в первую очередь количественными, а не эстетическими соображениями. Все три романа объемной «трансинформативной» трилогии переведены на английский язык974 — в отличие от ярких концептуалистских произведений, прежде всего «Тридцатой любви Марины», которые еще ждут своего английского переводчика.

Глава 10. «День опричника» и политические (анти)утопии

После длительной работы над «Ледяной трилогией», которой Владимир Сорокин был поглощен в 2000-2005 годах, писатель внезапно изменил основной тематический вектор своих сюжетов. Произведения, написанные Сорокиным начиная с 2006 года, резко контрастируют с метафизическими романами 2002-2005 годов. На первый взгляд, метафизика уступила место политике. Можно ли воспринимать первый текст этого периода, повесть «День опричника» (2006), как третью попытку Сорокина пересмотреть собственные принципы письма? Знаменует ли эта повесть третью веху в творчестве Сорокина, после того как он отказался от стилистической модели соцреализма, уступившей в «Голубом сале» бульварной литературе, а в «Ледяной трилогии» — эзотерической метафизике, и переход к «злободневной» социальной тематике?975

Публичные политические высказывания Сорокина должны были способствовать такой смене парадигмы. Как писатель будет вспоминать впоследствии976, гражданин проснулся в нем около 2005 года, когда ему исполнилось пятьдесят лет. Многие комментаторы, рецензенты и исследователи, не слишком хорошо знакомые с более ранними произведениями Сорокина, просто отождествляют его собственную гражданскую позицию с политическими мотивами в сюжетах «Дня опричника» и последовавшего за ним сборника рассказов «Сахарный Кремль» (2008). Всего через полтора года после выхода русского оригинала «Дня опричника», напечатанного в августе и сентябре 2006 года (в Екатеринбурге и в Москве соответственно) тиражом 15 000 экземпляров, издатели в одиннадцати странах воспользовались международным интересом к предстоящим в марте 2008 года президентским выборам в России и одновременно выпустили переводы русского бестселлера. На волне исследовательского интереса к творчеству Сорокина, возросшего после 2002 года, многие неподготовленные читатели стремились увидеть в его повести исключительно политическую сатиру. В этой главе я попытаюсь скорректировать такое невосприимчивое к эстетическому аспекту прочтение, проследив металингвистические (социо- и психолингвистические) и метадистопические черты нарратива в «Дне опричника».

Для большинства читателей первое лингвистическое наблюдение связано с архаизмом в названии повести: оно отсылает к опричнине — институту государственного террора, созданному Иваном Грозным в середине XVI века. В 1565-1572 годах опричники наводили страх на московскую княжескую знать, устраивая публичные казни тысяч бояр, особенно в суздальских и новгородских землях, и конфискуя их поместья. Отсылка к этому историческому явлению содержится и в следующем паратексте повести Сорокина — посвящении, написанном от лица не самого автора, а персонажа: «Григорию Лукьяновичу Скуратову-Бельскому, по прозвищу Малюта»977. Речь, как известно, об одном из самых одиозных деятелей опричнины (ум. 1573), который голыми руками задушил Филиппа, бывшего митрополита Московского.