Доброе утро, монстр! Хватит ли у тебя смелости вспомнить о своем прошлом?

– В сексуальном. Он делал это в хлеву, снова и снова. Он говорил, как сильно я ему нравлюсь. Мне становилось от этого плохо, не только в ментальном смысле.

Однажды их застукал мужчина, который убирался в хлеву, но лишь покачал головой и продолжил свои дела.

– Я до сих пор помню то сжигающее дотла чувство стыда, – сказал Дэнни. – Потом я понял, что он был не так уж и хорош в животноводстве и садоводстве, он просто хотел делать это со мной. И так продолжалось годами.

Я думаю, он смог прочитать на моем лице шок, который я испытала, услышав эти слова. Признания о сексуальном изнасиловании священниками до сих пор поступали из общества, а про ужасы, которые творились в школах-интернатах, никто не знал. Дэнни рассказал свою историю за три десятилетия до того, как государство принесло извинения всем индейцам и основало Комиссию по установлению истины и примирению.

В то время, когда моему пациенту было десять или двенадцать лет, другой сексуально озабоченный священник, известный своими пристрастиями, управлял школой. Дэнни сказал, что весной, пока мальчики играли в баскетбол на улице, он открывал окно, выкрикивал чей-нибудь номер и совершал жестокий половой акт с выбранным мальчиком.

– Это было унизительно, потому что каждый из команды знал, что случится. Через полчаса он называл другой номер. Потом мы возвращались на поле, будто ничего не произошло. Но все знали, что было, так как это случалось практически с каждым из нас.

Сделав паузу, Дэнни добавил:

– Со мной время от времени, когда мне было восемь или девять, и продолжалось, пока я не начал отбиваться, став подростком. В двенадцать я попал в лазарет из-за высокой температуры, и врач, или кем он там был, изнасиловал меня. Я проснулся весь в бреду, а он сидел на мне. Я никак не мог понять, почему это продолжало происходить со мной.

Он посмотрел на меня в ожидании ответа. Я сказала:

– Те мужчины больны. И это, возможно, причина, почему их отправили туда. Я подозреваю, церковь знала про отклонения, но, вместо того чтобы отлучить их от церкви, они отправили их работать в школы-интернаты, подальше от людских глаз. Думали, никто никогда не сообщит о происходящем.

– Но почему я? Это же не со всеми случалось.

– Думаю, потому что вы высокий и симпатичный. Им надо было выбрать кого-то, почему же не самого симпатичного? В конце концов, они хищники.

Потом произошло кое-то очень шокирующее. После моих слов Дэнни встал и ушел посреди сеанса. Я не имела ни малейшего понятия о причинах. Он не показался на следующих сеансах. Мне стало казаться, что он решил прекратить терапию. Я не хотела вмешиваться и звонить. Обычно в таких редких случаях, когда пациент резко бросает, я пишу письмо или звоню, говоря, что уважаю принятое пациентом решение об уходе и мы могли бы обсудить причину; я объясняю важность решения возникающих конфликтов. Однако еще никто и никогда не уходил во время сеанса.

На самом деле я совершила промах в нескольких главных аспектах. Я предположила, что сделала ошибку, которую бы сделал любой белый человек, но не знала, какую именно. У меня было чувство, что Дэнни ушел навсегда. В этот момент я осознала, как эта терапия важна для меня. Я была поражена культурными отличиями, тем, что государство сыграло немалую роль в попытках искоренить целую культуру. Но самое важное – было что-то невероятно интригующее и благородное в Дэнни как в личности. Я осознала, как сильно им восхищаюсь; он пережил то, что не каждый бы смог.

Я обзвонила кучу целителей и врачей из индейского сообщества, внимала каждому слову, объездила все близлежащие поселения и посещала церемонии окуривания дымом[21]. Я уверена, они были такими же странными для меня, как терапия для Дэнни. В тот период я начала понимать: мировоззрение индейцев и психологические приоритеты очень отличны от наших, присущих людям европоцентричного общества.

Многие белые приходят на терапию, чтобы взять под контроль жизнь или, как сказал один из целителей, чтобы «вести шайбу по жизни». Лечение индейцев, наоборот, направлено на соединение с духом всего мира осознанным способом и на достижение гармонии.

В то время как традиционная психотерапия основана на парадигме «человек против природы», лечение индейцев фокусируется на соединении человека с природой.

Через несколько недель Дэнни вернулся. Когда он начал говорить, будто ничего и не произошло, я прервала его, сказав, что мне бы очень хотелось понять, почему он ушел посреди сеанса в прошлую встречу.

– Индейцы не спорят. – Это все, что он сказал.

Я наконец прервала тишину:

– Дэнни, вы ушли тогда, и я хочу знать почему. Может быть, я нарушила какую-то индейскую традицию, но я белый врач и должна работать в рамках и своих традиций.

Ничего. Он молчал. Я немного гневно произнесла:

– Дэнни, а вам никогда не казалось, что не все индейские традиции хорошие и не все традиции белых плохие? Думаю, мы могли бы поучиться друг у друга. Я буду и дальше тянуть этот разговор, пока вы не скажете.

– Я знаю, что вы делаете, – промямлил он.