Доброе утро, монстр! Хватит ли у тебя смелости вспомнить о своем прошлом?

– Ты осуждаешь меня за выпивку. У меня нет работы. Я даже мышь тут поймать не смогу. Твои младшие братья уже не видят того гордого охотника, который приносил вдвое больше добычи, чем остальные поселенцы. Они видят пьяницу, который играет в карты. Мужчину, который бьет свою хорошую жену. Белые забрали мой дом, детей, достоинство – а ты гордишься их наградами за разведение коров?

На моих глазах невольно проступили слезы. Его внутренний монолог описал всю ту агонию, которую испытывал его отец и семья. Это целая трагедия, но Дэнни не понимал в детстве, когда отец унижал его, раня в самое сердце пьяными словами.

В тот день после ухода Дэнни я почувствовала, что наша терапия достигла точки доверия. Он больше не блокировал эмоции, он мог представить боль, которую испытывал отец, посочувствовать ему и поделиться со мной.

5 Скорбь подобралась незаметно

К КОНЦУ ТРЕТЬЕГО ГОДА терапии Дэнни казался более жизнерадостным. Он до сих пор приходил к моему офису за полчаса до начала сеанса и был заядлым курильщиком, но когда я шла в комнату ожидания встречать его, встречные шаги стали не такими обремененными.

Через неделю после того, как Дэнни изобразил разговор своего отца, он обыденным голосом сообщил:

– Я позвонил отцу.

Я удивилась. Как и всегда, Дэнни делал все по-своему и в подходящее для себя самого время.

– Когда вы последний раз общались? – спросила я, до сих пор находясь в шоке.

– Восемнадцать лет назад, на похоронах матери.

– Что вы ему сказали?

– Что потерял жену и дочку. Он ответил: «Это нелегко, не так ли?» Потом спросил, слышал ли я что-нибудь о Роуз?

Дэнни поведал, что около десяти лет назад сестра пропала из Виннипега. Это случилось за сорок лет до того, как сводки газет буквально разрывались от огромного количества информации о пропавших или убитых индейских женщинах. Но сейчас мы знаем, что полиция практически не участвовала в расследовании тех дел. (В 2017 году Статистическая служба Канады обнародовала информацию, что индейские женщины в три раза чаще остальных становятся жертвами жестоких преступлений.)

– Что случилось с той милой девочкой, которая так заботилась о вас и никогда не унывала?

– Она продолжала приезжать домой и пытаться получить хотя бы каплю любви от тех пьяниц, – ответил Дэнни, упоминая родителей. – Она проходила через одно и то же по кругу бесконечное количество раз. Я сдался раньше. Они тянули ее на дно. Роуз и двое младших братьев присоединились к тому пьяному сборищу. Мать умерла, сестра оставалась с отцом, пока не уехала из Виннипега. После этого я никогда ее больше не видел.

– Думаю, хорошо, что вы перебрались в Торонто.

– Не знаю. Но она хотя бы сохранила в душе индейские корни.

– А вы? – спросила я, глядя на мужчину с длинными косами.

– Я не белый. Это я точно знаю. – После небольшой паузы он добавил: – Моя жена была белой.

Наконец на третьем году терапии Дэнни впервые упомянул умершую супругу. Я хотела сразу зацепиться за это и начать действовать, но заставила себя досчитать до ста и сдержать нетерпение.

– Она из Норвегии.

Норвегия. Серьезно? Я гадала, как это вообще могло случиться.

– Медсестра реанимационного отделения. Я попал туда после драки в одном из баров Виннипега. Я пошел туда в поисках сестры. Один парень говорил гадости про Роуз, поэтому я вмешался. Он пырнул меня ножом в живот. Меня перевязали, и на следующий день я вернулся к работе в Онтарио. Рана оказалось инфицирована, и я попал в реанимацию Торонто на некоторое время.

Медсестре, которую звали Берит, было около двадцати пяти, как и Дэнни, им обоим нравились мистические рассказы.

– Она сказала, что не любит разговорчивых, а я ответил, что она нашла подходящего мужчину. Берит забеременела и хотела, чтобы мы поженились, поэтому я согласился. Потом у нас родилась Лиллиан, наша дочь.

– Вы любили Берит?

– Я не знаю.

Наступило пятнадцатиминутное молчание.

– Она была хорошей женщиной, никогда не лгала и усердно работала.

Опять тишина.

– Мы отдалялись друг от друга. Она хотела от меня того, чего я не мог дать.

– Например, близости?

Дэнни кивнул:

– Я никогда не был к ней ближе, чем тогда в больнице. Она говорила, что между нами будто кирпичная стена. Я знал, что так и есть. Я не мог чувствовать. Позже мне стало трудно даже находиться с ней в одной комнате.

– Почему?

– Во мне бушевала злость вперемешку с чувством вины. Я знал, чего она хочет, и она этого заслуживала. У меня просто не было того, что я мог бы ей дать, поэтому я начал избегать ее.

– А как дела обстояли с Лиллиан?

– Она была почти как я – тихая и скромная. Она была наблюдателем. Воспитатели в детском саду беспокоились, так как она не играла с другими детьми, но я думаю, с ней все было в порядке. Лиллиан была счастлива, играя в своей комнате с куклами и игрушками. Иногда я сидел с ней на полу и думал, что… – Дэнни замешкался, – что мы разделяли с ней комфортное пространство между собой.

Дэнни снова сощурился, будто в глаза светило яркое солнце. Наконец произнес: