Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Среди них были оставшиеся в гетто врачи, пациенты импровизированной больницы, несколько еврейских надзирателей и последние выжившие представители интеллигенции Томашув-Мазовецки. «Процессия направилась к кладбищу. Подгоняемые прикладами, жертвы выпрыгнули из грузовика, который остановился рядом с огромной свежей ямой (втайне от евреев ее заранее вырыли поляки). Пихлер сразу же приказал несчастным евреям раздеться. Затем по кладбищу разнеслись ужасные крики. Две женщины, Язда Рейгродска и ее сестра, отказались, а одна из них даже начала драться с убийцами. В какой-то момент обе женщины с криками побежали к забору. Криста расплакалась и тоже бросилась к забору. Именно тогда появился Иоганн Кропфич, печально известный австрийский палач, убивший множество детей. Именно Кропфич, известный своей садистской привычкой стрелять в головы маленьких детей, всадил пулю в голову маленькой Кристе, прервав ее плач. Другие мясники начали стрелять в евреев, стоявших на краю могилы».

Пихлер и два других нациста побежали за двумя сестрами, открыли огонь из пистолетов и убили их. Мой отец был свидетелем реакции немцев: Die verfluchten Hunde haben die Kleider verseucht[10].

«Польские рабочие засыпали могилы», — вспоминает мой отец. — «Впоследствии говорили, что земля на могилах продолжала вздыматься в течение некоторого времени после убийств».

Я — одна из последних живых ниточек памяти, которая еще может рассказать миру о докторе Мордковиче и его дочери Кристе, которая была всего на пять лет старше меня, и еще о девятнадцати евреях, убитых в тот день. Всего через несколько часов после того как некоторые из них были похоронены заживо, карабкались в предсмертных судорогах на поверхность, мы с мамой уже, как обычно, разбирали их одежду на сортировочном пункте. Среди прочих вещей оказались два окровавленных платья, испачканных грязью, с того самого еврейского кладбища. Мы узнали их.

Эта резня вошла в историю Томашув-Мазовецки как нацистская Пурим-акция. Она стала напоминанием, в дополнение к предыдущим, о произвольном характере немецкой оккупации. В течение нескольких недель жизнь следовала монотонной рутине, затем прерывалась очередным приступом садистского насилия. Напряженность усилилась месяц спустя, в середине апреля, когда в 112 километрах от нас еврейские повстанцы в Варшавском гетто начали свою героическую битву против элитных немецких войск. Солдаты, охранявшие нас, боялись, что восстание может распространиться на другие гетто. В Томашув-Мазовецки им не о чем было беспокоиться. Мы были зажаты на четырех улицах и полностью окружены. Наши комнаты обыскивали по нескольку раз. Немцы знали наверняка, что у нас нет оружия. Чем мы могли атаковать их? Тем не менее они все равно открывали огонь, если кто-нибудь оказывался достаточно храбр, чтобы рискнуть перелезть через колючую проволоку.

Все это время в Sammlungstelle мы неустанно работали над одеждой. Горы изъятого имущества поуменьшились.

Скоро от них ничего не останется. А ведь эти предметы одежды были самой причиной нашего дальнейшего существования. Имущество мертвых поддерживало в нас жизнь. Что произойдет, когда склад опустеет, а наша работа подойдет к концу? Что бы с нами стало? К маю 1943 года уже не было необходимости приходить на работу всем составом — прямая угроза тем, кто оказывался непродуктивен и больше не работал на благо Третьего рейха. Было ощущение, что на горизонте образовалось что-то новое. Опыт научил нас, что перемены в наших обстоятельствах никогда не приносили ничего хорошего.

Мрачное настроение усугублялось зловонием гниющих отходов. В не по сезону жаркую погоду вокруг куч мусора роились мухи. За колючей проволокой, до самого горизонта, мир был насыщен красками, природа облачалась в свои летние одежды. Красота была настоящим праздником для глаз и в то же время подчеркивала глубину нашего отчаяния.

К этому моменту в гетто оставались около семисот человек. Их число сократилось после отправки небольших групп в трудовой лагерь в городке Ближин в 80 километрах на юго-восток.

30 мая было объявлено, что должен состояться еще один отбор. Само слово Отбор вызывало чувство панической тревоги. Мы уже знали, что обычно это слово означало смерть. Гестапо объявило о намерении отобрать тридцать шесть человек, которых планировалось оставить в гетто: их имена зачитали. Мы трое оказались в списке: мама, папа и я. В то время я была слишком мала, чтобы осознать всю важность этого события, но для моих родителей и других тридцати трех человек это был страшный момент. Они боялись, что нас немедленно расстреляют или отвезут на кладбище и там казнят.

Остальные жители гетто, около шестисот пятидесяти человек, вернулись в жилища, чтобы собрать кое-какие необходимые вещи.