Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Я помогала как могла: держала руку, голову или ногу, пока мои мать и отец пытались уложить трупы в эти примитивные могилы. В глубине моего сознания засело зловоние смерти в начале летней жары и выражение агонии на лицах трупов. Вместе с тем среди всего этого мракобесия я из последних сил цеплялась за человечность моих родителей — они относились к мертвым с достоинством, которого те заслуживали.

Впервые за почти четыре года массовых убийств моему отцу удалось произнести кадиш — традиционную траурную молитву по погибшим — под носом у охранников с автоматами наготове. Это был еще один акт неповиновения.

— Да возвысится и освятится его великое имя! — нараспев произнес мой отец.

— Амен, — шепотом ответила моя мать.

— В сотворенном им мире пусть установится его царская власть, пусть взрастит он для людей спасение. Пусть приблизит он приход Машиаха своего.

— Амен!

— При жизни скажем: Амен! Да будет его имя великое вечно благословенно! Да будет имя нашего Творца благословляемо и восхваляемо, прославляемо нами и возвеличиваемо, и почитаемо. Воспеваем все имя Великого Создателя.

— Амен!

— Амен! Превыше всех благословений и песнопений, восхвалений и утешений, произносимых в мире, все скажем Амен!

— Амен!

— Просим о том, чтоб нам были дарованы с небес крепкий мир и жизнь счастливая, скажем: Амен!

— Амен!

— Устанавливающий мир на небесах он нам пошлет мир, нам и всему Израилю. Все скажем: Амен!

— Амен!

Мои родители читали молитву, засыпая тела землей, а охранники не знали, что соблюдается важная еврейская традиция. Я уверена, что мои мать и отец думали о своих родителях и других убитых членах семьи, когда произносили эти древние слова.

Возможно, они читали Кадиш в уединении наших переполненных комнат, сначала в большом гетто, а затем в Блоке. Не знаю точно. Но я никогда раньше не слышала этой молитвы. И это несмотря на то, что по материнской линии я происхожу от длинной линии хасидских ученых-богословов; я понятия не имела, что говорили или делали мои родители (хотя я понимала всю важность и проникновенность ритуала), что доказывает, как трудно было исповедовать нашу веру в условиях оккупации.

Я нахожу невероятным, что мое первое осознанное соблюдение еврейского религиозного ритуала произошло после военного преступления, в присутствии не раввина, а нацистских солдат, которые могли убить нас, не задумываясь. Оглядываясь назад, я поражаюсь, что кому-то удалось в такое время восхвалять Бога.

Когда похороны закончились, мы перебрались в дома, смыли пятна крови, подобрали фрагменты костей, прибрались на кухне. Мы подмели полы. Мы продезинфицировали ванные комнаты. Мы перестелили кровати. Мы разгладили подушки. Все должно было быть идеально. Под страхом смерти нам запретили оставить следы случившегося. Я не отходила от родителей, помогая всем, чем могла.

Нам потребовалось три месяца, чтобы очистить место преступления нацистов. Мы закончили к первой неделе сентября, за три дня до моего пятого дня рождения.

— Мы изжили себя, — однажды услышала я, как моя мать шептала моему отцу. — Нам больше ничего не остается делать. Теперь мы обречены. Теперь они наверняка убьют и нас.

Через четыре года после вступления в Томашув-Мазовецки, в сентябре 1939 года, немцы выполнили наказ Гитлера и национал-социалистического движения. Они полностью завершили этническую чистку евреев. Яркое, высококультурное сообщество, существовавшее более 200 лет, теперь вымерло.

У немцев для обозначения проведенной операции была специальная фраза.

Томашув-Мазовецки теперь был очищен от евреев, Judenrein.

Только 200 евреев из Томашув-Мазовецки пережили Холокост. После войны некоторые вернулись в свои прежние дома, чтобы попытаться найти потерянных родственников. Но воспоминания о том, что там произошло, были настолько страшными, что в итоге люди осели в другом месте.

Тем не менее сегодня в городе все еще присутствует еврейское сообщество. На заросшем еврейском кладбище, где покоится так много моих родственников, и в садах Блока — на тех четырех улицах: Всходня, Пекарска, Хандлова и Ерозолимска. Я думаю об этом месте с содроганием после того, что там произошло. Но для меня этот крошечный уголок мира навсегда останется священной землей.

Глава 8. Лагерь «Желтой смерти»

Трудовой лагерь Стараховице, оккупированная немцами Центральная Польша

ОСЕНЬ 1943 — ЛЕТО 1944 ГОДА / МНЕ 5 ЛЕТ

Грохот в дверь — прикладом винтовки, сопровождаемый резким приказом на немецком языке, — потребовал нашего полного внимания.

— Вы съезжаете. Разрешается по одному чемодану на каждого. Сбор на Аппельплац через пять минут. Быстро.

Солдаты снова пришли за нами. Мы в любой момент ожидали, что они придут, но все равно каждый раз вызывал шок. Мы все дернулись, как будто нас ударили электрошокером. После четырех лет оккупации у нас оставалось очень мало имущества. Тем не менее мои родители как можно быстрее побросали одежду и другие важные вещи в чемоданы.