Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Мама понимала всю грандиозность этого дня: он открывал перспективу свободы. После шести лет рабства, голода и деградации освобождение, возможно, было всего в нескольких часах от нас. По-своему мама сопротивлялась на протяжении всей войны. Каждый день, который мы с ней пережили, был актом неповиновения. В этот день, самый главный из всех дней, она не могла позволить себе сдаться на милость обстоятельств. Было немыслимо стать покорными жертвами Холокоста в эти последние неспокойные часы, оставшиеся до конца кошмара. Впервые за время войны у мамы появилась небольшая возможность самой решать, как может закончиться ее день. Ее шестое чувство, ее интуиция хорошо служили ей и раньше. Она должна была следовать инстинктам и внимательно оценивать ситуацию.

Неразбериха в лагере, дым от костров и зимний мрак — все это сыграло нам на руку. Мама достигла своей цели: ей удалось отвести меня в лазарет и спрятать в кровати рядом с трупом, накрыв нас одеялом.

Чего мама не знала, что я впоследствии выяснила, так это то, что в два часа дня в наш лагерь было отправлено большое количество войск SD, чтобы вывести всех оставшихся евреев на открытое место. Сокращение SD расшифровывалось как Sicherheitsdienst, Служба безопасности, — при этом самое опасное подразделение в вооруженных силах Германии. Их функция заключалась в том, чтобы действовать как мобильные подразделения-ликвидаторы.

Именно их железные шаги вырвали меня из сновидения о кукле с зеленым лицом. Я мгновенно насторожилась. У меня было время получше прильнуть к трупу, повторив очертания тела, а затем я замерла, стараясь оставаться как можно более неподвижной. Мне хватило духа и сообразительности сохранить в такой ситуации спокойствие и крепче сжать труп — настоящее свидетельство того, какие бесценные навыки выживания дала мне мама.

— Raus, raus, — ревели немцы. — Все евреи вон. На выход, быстро, быстро!

Мое сердце колотилось. Я ничего не могла разглядеть. Все мои нервные окончания горели в огне, но я вспомнила мамины прощальные слова: «Что бы ты ни услышала, не двигайся, пока я не вернусь». Мое тело напряглось. Я слышала стрельбу и крики, пациентов вытаскивали из кроватей, сотрясая их истощенные тела, а те, обессиленные, падали на пол. Я слышала страх в их голосах, я слышала гортанные немецкие команды, грохотавшие, как пулеметы, по всему лазарету. Кожаные перчатки шлепали по коже и костям. Женщина плакала от боли. Раздался выстрел, за которым быстро последовал другой.

Теперь настала моя очередь. Солдат подошел к моей кровати. Он двигался медленно и обдуманно. Гравий, застрявший в подошвах его ботинок, застучал по половицам, когда он подошел ближе. Он тяжело дышал. Я старалась дышать как можно глубже, чтобы одеяло не шевелилось, выдыхая в сторону земли. А потом я задержала дыхание на так долго, как только могла. Солдату, казалось, потребовалась целая вечность, чтобы убедиться, что женщина на кровати мертва. В конце концов он двинулся дальше. Я изо всех сил старалась не задохнуться, когда выдыхала. Я слушала, как солдаты переходили из комнаты в комнату, стаскивая пациентов с кроватей на пол. Они стреляли в людей в здании и снаружи. Крики и стрельба заглушали звуки моего дыхания. Я не сдвинулась ни на миллиметр.

Потом все стихло. Я попыталась выяснить, покинули ли немцы лазарет. Мне хотелось сорвать одеяло и посмотреть. Но я не смела пошевелиться. Мама велела мне оставаться на месте. Я доверяла маме. Я лежала на том же месте, ожидая и прислушиваясь. Время не имело никакого значения. Я не могла сказать, как долго я так пролежала.

Потом я почувствовала запах дыма. Сначала терпимо, но через несколько минут дым заполнил мои легкие и начал сдавливать их. Дышать стало трудно. И все же я обнимала холодный труп и оставалась под одеялом. Я запретила себе кашлять. Я могла бы задохнуться или сгореть заживо, но я решила в точности следовать инструкциям мамы. Дым усилился. Мне становилось все труднее дышать. Я отчаянно нуждалась в свежем воздухе, но все еще сопротивлялась позывам кашлять. Внезапно с кровати сдернули одеяло.

— Быстрее, нам нужно бежать отсюда. Они подожгли здание.

Она усадила меня на кровати.

— Они ушли, Тола. Они ушли.

Это была мама. Она сдержала свое обещание. Мама вернулась. Она тоже сжимала в руках труп и притворялась мертвой.

В голосе мамы было удивление и чувство радости, которого я никогда раньше не слышала.

— Где твои туфли? — спросила она.

Белые ботинки на шнуровке, которые я носила с прошлого лета, исчезли.

— Нам придется уйти без них. Мы должны идти. У нас не так много времени.

Я осмотрела барак. Повсюду вокруг меня женщины вылезали из постелей, полумертвые расталкивали трупы, расчищая себе путь. Тела падали на землю с мягким стуком. Казалось, что они летят с кроватей. Половицы поднимались в воздух, кашляющие скелетообразные фигуры в лохмотьях выбирались из укрытий и стряхивали с себя пыль и грязь. Выглядело это так, как будто мертвые возвращались к жизни.