Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

После волнений Атлантики ровный штиль Нью-Йоркского залива принес маме облегчение, и к тому времени, как мы высадились, она немного пришла в себя. На пирсе нас встретил представитель Еврейского общества помощи иммигрантам, предложил нам кофе и пончики.

У женщины из «Помощи иммигрантам» сложилось впечатление, что мы направляемся в Массачусетс.

— Опять ехать? — воскликнула мама. — Никогда больше, и мне плевать на Бостон, где бы он ни был.

Женщина проверила свой планшет и исчезла. Она вернулась с мужчиной официального вида, говорившим на идише, и сказала нам, что мы должны покинуть Нью-Йорк. Начался дождь, но мама уселась на чемодан и отказалась сдвинуться с места. Ее решимость возымела действие. Вместе с другими беженцами нас отвезли на временное проживание в отель на Манхэттене.

Все это происходило 4 апреля 1950 года, в четвертый день Песаха. Я все еще сжимала в руках нераспечатанную коробку мацы, подарок Клары, и поймала себя на том, что вспоминаю ту Пасху в Стараховице, когда свобода была всего лишь недостижимой фантазией. Однако здесь и сейчас свобода представлялась вполне реальной, и в отеле мы объединились с несколькими другими еврейскими семьям, чтобы отпраздновать Пасху и новую свободную жизнь.

На следующее утро и каждый последующий день мы выходили из отеля в Верхнем Ист-Сайде и исследовали Манхэттен. Мы были поражены масштабами Нью-Йорка и его жизненной силой. На фоне небоскребов легко было ощутить собственное физическое ничтожество, но человеческая энергия заряжала. После стольких лет скованности колючей проволокой, сторожевыми вышками, дулами автоматов и немецкими овчарками было невероятно приятно иметь возможность пройти по любому главному проспекту или переулку на наш выбор. Я помню, как мы внезапно оказались перед Эмпайр-стейт-билдинг, тогда самым высоким сооружением в мире, и были искренне поражены. Казалось, оно касается облаков.

Папе нравилось играть роль экскурсовода, показывать нам парки, кинотеатры, рестораны и другие достопримечательности. Он не мог пройти мимо уличного музыканта, не остановившись, не насладившись выступлением. Похоже было, что он заново открывал для себя радость живой музыки. Предвкушение чего-то нового за каждым углом отвлекало меня от чувства усталости в ногах и ноющих ступней. Иногда мы навещали тетю Эльку и дядю Монека, которые жили в Верхнем Манхэттене.

Чаще всего мама плохо себя чувствовала и оставалась в отеле, а вот с папой мы бродили много и не ограничивались обзорными экскурсиями. Куда бы мы ни поехали, папа всегда искал работу.

— Я знаю, что найду здесь работу, — говорил он. — На это может уйти время, но в этой стране достаточно работы для всех.

Несмотря на папины усилия, на Манхэттене работы не нашлось, поэтому он расширил свои поиски до отдаленных районов города и через три недели добился успеха.

— Мы больше не будем жить на пожертвования, — объявил он с улыбкой. — Я нашел работу и небольшую квартиру в Астории, район Квинс.

Наша первая собственная квартира! Я взбежала на три лестничных пролета к нашим новым комнатам в Астории, через Ист-Ривер от Манхэттена. Мне понравилось это место. Я даже была согласна спать на диване. Какая роскошь — собственная кухня, ванная комната, радио и даже занавески!

Наконец-то можно было пойти в нормальную школу. Первые дни показались мне неприятными, потому что я знала всего несколько слов по-английски. Директор и мама решили, что меня можно отправить в четвертый класс, и я начала учиться в классе с детьми на два года младше меня. Несмотря на унизительность ситуации, я была полна решимости как можно быстрее наверстать и догнать своих англоговорящих сверстников.

В то же время, хотя я говорила только на идише, мама настояла, чтобы я продолжала и свое еврейское образование. Она протянула мне листок бумаги и сказала, что меня ждут в воскресной школе на Манхэттене. Она не собиралась водить меня туда. Я должна была ходить туда сама. Поначалу перспектива напугала меня, но потом пробудился мой прежний независимый дух, и я сказала себе, что, если мама верит в меня, я точно смогу это сделать. Поэтому я взяла листок бумаги и впервые вошла в нью-йоркское метро одна. Я показала адрес женщинам, которых встретила по пути, и все они указали мне правильное направление, помогая сориентироваться на различных линиях и сложной карте метро. Я несколько раз поменяла поезда, но в итоге добралась благополучно.

Господин Хопкинс, директор школы, тепло приветствовал меня на идише и представил семи или восьми одноклассникам. Класс изучал идиш, но задания объяснялись на английском. Через некоторое время прозвенел звонок. Все исчезли, и я осталась в классе одна, сбитая с толку. Потом вернулся один из мальчиков. У него были очень темные глаза и густая копна черных волос.

— Все пошли на обед. Ты принесла что-нибудь покушать? — спросил он на идеальном идише.