Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Я приехал рассказать и показать, где, что и как стояло, лежало и висело в нашем особняке и флигеле, где в первых числах июня намечается открыть музей моего отца. Да и с собой привёз несколько ящиков кое-какой домашней утвари… Я вообще-то с братом Борисом появился не здесь, а в Зачатьевском переулке, что в районе Остоженки. Мне приятно было узнать, что дом тот, как памятник, взят под охрану государством. Я знаю, что он был очень дорог отцу: там, наконец-то, у него родились мальчики. А то были всё девчонки… Я буду говорить о законных детях, потому что у отца были ещё три внебрачные дочери. Итак, первая и последняя жена Фёдора Ивановича, а моя мама – итальянская балерина Иола Игнатьевна, которую Сергей Рахманинов называл Ёлочкой, – родила шестерых. Первый ребёнок, Игорь, умер в возрасте пяти лет. Потом пошли Ирина, Лидия… В 1904 году, к неописуемому восторгу отца, родился Борис, а на следующий год – я с Таней, близнецы. Ещё несколько лет мы жили в наёмных домах и только в 1910 году обрели свой угол – купили городскую усадьбу на нынешней улице Чайковского. Там я прожил до 18-летнего возраста, до 1923 года… Трудное это было время. Голод!.. Отец выехал в Париж со своим «незаконным» семейством годом раньше, а потом и я, Борис и Ирина вместе с мамой отправились к нему. То был для меня очень тяжёлый период. Понимаете, когда ты молод, у тебя очень сильно развито чувство патриотизма. Что бы ни происходило в твоей стране, тянет туда страшно. Разлучившись с Россией, я целый год не находил места. Только через год стал приходить в себя и вскоре уехал в Голливуд. Почему в Голливуд? Да я с детства мечтал быть актёром. Знаете, это такая семейная зараза. Начал статистом и на первой же съёмке сломал нос. Мы, помню, куда-то скакали на лошадях, и вдруг все посыпались с какого-то откоса. Я стукнулся носом о голову лошади, а она в свою очередь тоже сломала нос обо что-то. Лошади-то ковбойские. Вот так неуклюже началась моя карьера киноактёра. Роли были маленькие, помню, играл офицера в «Анне Карениной». Правда, в Голливуде сначала я пробыл недолго, меня выгнали – не было визы. Тут мне повезло, меня взял к себе режиссёр Туржанский, и я некоторое время снимался в Германии. Потом оформил визу и опять махнул в Голливуд. Но в кино пришёл звук. Я растерялся, не знал, что делать, но всё быстро уладилось. Нужны были и «акцентные» актёры. Но потом новый удар: пришло телевидение… Вот все спрашивают о характере отца. Отец был человеком покладистым, когда находился в хорошем настроении. Но легко выходил из себя, был вспыльчив. Буквально взрывался, если слышал глупость. К примеру, если я говорил с ним и чего-то не понимал, он сердился ужасно. Но в сущности человек он был добрый и всегда готовый прийти на помощь любому. Знаю, ходили слухи, якобы отец был скупым, любил деньги… Скупым он не был. Просто у него часто просили взаймы, и он нередко отказывал. Что ещё рассказать об отце? Насколько он был ловок в своей профессии, настолько неуклюж, неумел в быту. Так и не смог выучиться управлять своим автомобилем. Но плавал, помню, как бог. Целыми часами пропадал в море. Его ближайшие друзья: Горький, Коровин, Серов и более – Рахманинов.

Когда началась война с фашистами, я был в Голливуде, их нападение на Россию страшно меня потрясло. День и ночь мы, актёры, ловили каждую весть с Восточного фронта и до хрипоты спорили о шансах обеих сторон. Я был всегда уверен, что в конечном счёте Россия выстоит и победит.

В 1959 году я купил квартиру в Риме, но это вовсе не значило, что я «осел», заперся в четырёх стенах. Я продолжал и продолжаю сниматься в итальянском кино. Где только не побывал со съёмочными группами! В Алжире, Марокко, Египте… В кино всякое бывает. Вот в фильме «Имя розы», который, говорят, закупили в СССР, на меня свалились горящие балки. В этой картине, повествующей о средневековье, я играю роль монаха-злодея, который всех отравляет. Сволочь страшная! Так вот, по ходу фильма я бросаю в огонь книгу Аристотеля, выскакиваю из комнаты, и тогда должны обвалиться горящие стропила. Получилось же так, что эти балки сбросили на меня, когда я ещё не покинул помещения. Одно из брёвен трахнуло меня по голове. Искры в глазах, кровь… Но ничего, здесь же рану зашили. Сравнивая американскую и итальянскую школы кино, надо сказать, что в технике американцы выше всех на голову. Пусть это будет самый дурацкий фильм, штамп из штампов, но технически он всегда выполнен чудно. Как актёры, американцы, на мой взгляд, звёзд с неба не хватают. Но у них много актёров-англичан, а эти знают своё дело. Итальянцы же в технике просто дилетанты, но актёры прирождённые. Я снимался у многих режиссёров, но меня всегда поражал Феллини. Вот Марчелло Мастроянни говорил о трудностях в работе с ним. О «трудностях»? Да это сплошной кошмар! Он смотрит на актёров, как архитектор на кирпичи. Он требует от статистов, которых берёт с улицы, чтобы они играли, как профессионалы, а профессионалов ставит статистами. Но он такой милый, очаровательный, что позволяешь ему делать с тобой что угодно. Или вот ещё. «Будешь играть Юлия Цезаря», – слышу от Феллини. Надевает мне парик с огромной копной волос. Тут уж я разозлился: «Разве вы не знаете, что Цезарь был лысый?!» Не отвечая, он прилаживает мне ржавый железный венец: «Не беспокойся, всё равно он свалится, когда тебя убивать будут». Я спрашиваю: где же Брут? А вот, говорит, и подводит ко мне дряхлого старикашку. Я чуть в обморок не упал: «Ведь Брут – незаконный сын Цезаря, и ему было всего 20 лет, когда он сделал его сенатором?!» Феллини немного помолчал, а затем изрёк: «Ну, знаешь, это не доказано, что Брут был его сыном».