Древние греки. От возвышения Афин в эпоху греко-персидских войн до македонского завоевания

Так, богатый город Митилена на острове Лесбос в конце VII в. до н. э. страдал от ожесточенных конфликтов, происходивших между представителями находившейся у власти аристократии. Конец этой ситуации положило назначение Питтака, человека, славившегося своей умеренностью и вошедшего в число «семи мудрецов», живших в Греции эпохи архаики, единоличным правителем. Ожесточенный фанатик, поэт Алкей, сначала бывший союзником Питтака, а затем ставший его врагом, излил на него все те безудержные оскорбления, которые так оживляли древнегреческую политическую жизнь. В частности, поэт обвинял его в наличии лишнего веса, жадности, в том, что он был пьяницей, косолапым, предал своих товарищей и, помимо всего прочего, был низкого происхождения. Питтак, которого прежде причисляли к числу соратников аристократа Алкея, несомненно, не происходил «из народа», и обвинение в недостаточно хорошем происхождении было всего лишь самым серьезным обвинением, которое был способен придумать Алкей. Ходили слухи, что отец Питтака был фракийцем, но это вряд ли значило нечто больше, чем то, что в жилах членов его семьи текла иноземная кровь, что в том мире не считалось преступлением. На самом деле Алкея беспокоило то, что митиленцы отвергли его самого и его друзей и «назначили происходившего из низов Питтака тираном этого бездуховного и злополучного города, поголовно восхваляя его», в то время как отправленному в ссылку Алкею оставалось оплакивать, помимо всего прочего, свое исключение из состава совета, в который входили и он сам, и его отец.

Живший в середине VI в. до н. э. Феогнид Мегарский с большей грустью и более систематично сокрушался из-за того, что власть в его городе захватил демос:

Город все тот же, мой Кирн, да не те же в городе люди.Встарь ни законов они не разумели, ни тяжб.Козьими шкурами плечи покрыв, за плугом влачились,Стадо дубравных лосей прочь от ворот городскихВ страхе шарахалось… Ныне рабы – народ-самодержец,Челядь – кто прежде был горд доблестных предков семьей[25].

И ни мужчина, ни женщина не морщились, вступая в брак с богатым человеком низкого происхождения. В прозаичном евгеническом начале этого стихотворения автор сосредотачивает внимание на тех усилиях, которые люди предпринимают, чтобы получить потомство овец, ослов и лошадей от породистых родителей, и заканчивается оно жалобой на то, что богатство смешало «добрых с худыми». Во всех этих стихотворениях Феогнид подчеркивает разлагающуюся власть богатства. Поэт горько сетует на собственную бедность. Как и Солон, он жаловался на жадность богачей, бесконечно накапливавших богатства. Подобно им, Алкей приписывал спартанскому царю Аристодему слова о том, что «человек – богатство. Нет бедному славы, чести – нищему». Одни и те же темы могут раскрываться в разные периоды истории человечества, но справедливости ради следует отметить, что поэты, трудившиеся на протяжении жизни двух поколений, были чересчур поглощены размышлениями о губительном влиянии, которое богатство оказывало на равновесие в обществе и политике.

Слова Феогнида о людях в козьих шкурах не значат, что политическую власть обрели беднейшие слои общества. Они, как это обычно бывает, представляли собой выражение недовольства благородного человека развитой демократией эпохи классики. Но страдания по-настоящему бедных людей становились в Афинах, как и в других городах, одной из предпосылок переворотов. Там, где аристократы были на подъеме, в частности в Спарте и Фессалии, сельскохозяйственные работники страдали больше всего, и эта ситуация сохранялась из-за репрессий и угроз восстания. Судя по стихотворениям Солона, беднейшие слои населения Аттики находились на грани обращения в рабство, и к власти его привели именно волнения в их рядах. Вряд ли можно сомневаться в том, что подобные тенденции имелись во всех городах, которым не повезло породить Солона. Но отдаленным результатом этого стало недопущение крестьян к власти. Солон создал форму государственного устройства, при которой представители самых бедных слоев общества играли небольшую активную роль в управлении государством, и мы можем предположить, что это крестьянское восстание, как и другие, лишилось своего стимула, когда сиюминутное недовольство исчерпало себя.