Дзержинский. От «Астронома» до «Железного Феликса»

Напряженная работа в ВЧК накладывалась на переживания о семье, находившейся в Швейцарии. Там проживала его жена Софья Мушкат с их сыном Яном. В то время он не имел физической возможности давать о себе знать семье. Только в середине августа (примерно 22-го числа) он отправил короткую записку жене:

«Дорогая!

Прости, что не пишу. Душою с вами, а времени нет. Я постоянно, как солдат, в бою, быть может, последнем…

Целую вас.

Твой Ф. Д»[891]. К письму он приложил 250 рублей.

Более пространное письмо Дзержинского к жене датировано 29 августа 1918 г. В нем он писал: «В постоянной горячке, я не могу сегодня сосредоточиться, анализировать и рассказывать. И я живу тем, что стоит передо мной, ибо это требует сугубого внимания и бдительности, чтобы одержать победу. Моя воля — победить, и, несмотря на то, что весьма редко можно видеть улыбку на моем лице, я уверен в победе той мысли и движения, в котором я живу и работаю. Это дает мне силы…»[892].

Очевидно, что имело место и явная усталость, и желание увидеть семью. Об этом желании было известно многим.

Вопрос о поездке Дзержинского за границу возник в середине сентября 1918 г. Уже в письме в Швейцарию от 24 сентября 1918 г. Дзержинский известил жену, что, может быть, ему удастся приехать к ней и сыну «на несколько дней, мне надо немного передохнуть, дать телу и мыслям отдых и вас увидеть и обнять. Итак, может быть, мы встретимся скоро, вдали от водоворота жизни после стольких лет, после стольких переживаний. Найдет ли наша тоска то, к чему стремилась. А здесь танец жизни и смерти — момент поистине кровавой борьбы, титанических усилий…»[893].

Очевидно, что уже к этому времени поездка Дзержинского в Швейцарию рассматривалась в большевистском руководстве. Возможно, что инициатива могла исходить от В. И. Ленина, который присутствовал 16 сентября 1918 г., впервые после ранения 30 августа 1918 г., на заседании ЦК РКП (б). Однако, как нам представляется, более заинтересован был в поездке Я. М. Свердлов. Отъезд Дзержинского существенно менял баланс сил в политическом руководстве Советской России. В случае отъезда Дзержинского (так и произойдет) его обязанности вновь бы выполнял Я. Х. Петерс, человек, безусловно, более тесно связанный с Я. М. Свердловым. Дзержинский же был фигурой, более близкой Ленину.

Характерна история как раз этих дней. После упомянутого заседания ЦК РКП (б) 16 сентября 1918 г. Дзержинский вызвал своего сотрудника А. Я. Беленького и дал ему необычное поручение. «Суть его состояла в следующем: Владимир Ильич, хотя еще и не совсем выздоровел, но все же хочет выступить перед рабочими. Но вот беда — ходить ему не в чем: единственное пальто пробито пулями. Надо сшить Ильичу другое пальто, а так как руку он держит на повязке, надо посоветоваться с мастерами из портновской мастерской ВЧК, там же и сшить пальто. Простое осеннее пальто из недорогого сукна.

Был вечер, пальто предстояло сшить к утру следующего дня.

Комиссар ВЧК явился в портновскую мастерскую. Закройщик И. К. Журкевич поехал к В. И. Ленину снять мерку.

Вернувшись, он рассказал товарищам по работе, что Владимир Ильич не ожидал портного, что он работал — на столе у него много разных бумаг и книг. Портной Г. В. Косолапов вместе с И. К. Журкевичем выполнили за ночь поручение Ф. Э. Дзержинского. Они сшили пальто. Для того чтобы, надевая его, Ильич не потревожил больную руку, один рукав не был зашит по боковому шву, а застегивался на кнопки»[894].

Именно в этот период, между 16 и 24 сентября, было принято решение о поездке Дзержинского. Ключевая роль в постановке этого вопроса принадлежала председателю ВЦИК Я. М. Свердлову.

К. Т. Новгородцева, жена Я. М. Свердлова, позднее вспоминала, как однажды они побывали у Ф. Э. Дзержинского: «Пойдем-ка к Феликсу Эдмундовичу, — предложил Яков Михайлович, — не нравится он мне последнее время. Вид у него архискверный, на квартире у себя совсем не бывает, пропадает круглые сутки на работе, надо посмотреть, как он живет». Пришли мы на Лубянскую площадь, в ВЧК… Дошли до кабинета Дзержинского. Заходим. Феликс Эдмундович согнулся над бумагами. На столе перед ним полупустой стакан чаю, небольшой кусочек черного хлеба. В кабинете холод. Часть кабинета отгорожена ширмой, за ширмой — кровать.

Увидев нас, Феликс Эдмундович с радостной улыбкой поднялся навстречу. С Яковом Михайловичем его связывала большая, горячая дружба. Мы сели к столу, причем я ясно видела кровать Дзержинского, покрытую простым суконным солдатским одеялом. Поверх одеяла была небрежно брошена шинель, подушка смята. Было видно, что Дзержинский как следует не спит, разве приляжет ненадолго, не раздеваясь.

Просидев у Дзержинского около часа, мы вышли на улицу. Яков Михайлович был необычайно сосредоточен и задумчив. Некоторое время шли молча.