Эдди Рознер: шмаляем джаз, холера ясна!

Нина Дорда:

В нем было такое свойство: едва зная дебютанта, увидев впервые, мог предугадать его будущую судьбу. Кроме того, он с вами работал так, будто вы уже состоялись как настоящий большой артист. Очень приятно, что вы обратились ко мне с вопросом о Рознере. Четыре года, проработанные с ним, были самыми счастливыми в моей творческой жизни. Рознер умел устроить фантастический праздник из всех выступлений. Сам всегда элегантен, красив, замечательно одет. Одни кремовые костюмы оркестрантов чего стоили. Он стал большим учителем для меня. Не любить Эдди Игнатьевича было невозможно, он был человек с открытой душой. Да и атмосфера в оркестре была очень хорошей. В творческой среде всегда возможны конфликты, но все эти внутренние конфликты – мелочи. Что касается начальства, то для некоторых чиновников на Рознере было сразу три клейма – еврей, зек и западник.

Владимир Гилевич:

Тексты, которые я читал, всегда литовали. Это был стандартный процесс. Цензура. Виноградский Игорек, писавший мне, хитрый был. Он говорил: «Вот утвержденный текст, в этом месте купюры, я предусмотрел, что ты скажешь то-то и то-то. Вписывать нельзя, запомни и произнесешь в концерте». Мы были на гастролях в новосибирском Академгородке, там интеллигентный зритель. В первом концерте я включил «добавку» от Виноградского в свой конферанс. На второй день Рознер вызывает меня и говорит: «Сказали, что придет кто-то из Комитета. Сегодня не читай». У музыкантов свое сарафанное радио, своя почта. По возвращении в Москву вызвали меня в МОХК – Московское объединение художественных коллективов на Жданова, 12. Астахов был директор. Давайте, говорит, показывайте, весь репертуар, все папки. Фурцева, дескать, на совещании по идеологической работе сказала, что Гилевич позволяет себе какие-то вольности. Оркестр Рознера был в Новосибирске и конферансье ляпнул такое, что министру позвонили!» Слух прошел, а фактов нет.

За нами не заржавеет!