Эдди Рознер: шмаляем джаз, холера ясна!

Рут Каминска:

Эдди прибыл ранним утром, любящий и нежный. Чемодан его был полон семейных вещей. Он отправил их в ее (имеется в виду Марина Прокофьева-Бойко. – Д. Др.) родной город. Она всегда знала, что он вернется ко мне, и согласилась на такие условия. Эрика, конечно, была счастлива, что папа вернулся, и мы, естественно, всё скрыли от нее. Ради нее Эдди побыл немного с нами, а затем переехал в гостиницу «Москва». Мы сказали дочери, что папе нужен покой, потому что он создает джаз-оркестр, а нам из-за ее школы лучше пока остаться у себя.

Эдди действительно поручили организовать новый оркестр. Он с триумфом возвратился на сцену и снова начал зарабатывать большие деньги. У него уже завязался новый роман, но это не помешало ему навещать нас почти каждый день и уговаривать меня вернуться к нему…

Я знала, что он по-своему любит меня…

Мне предстояла еще одна трудная задача – объяснить Эрике мое решение расстаться с Эдди. Я надеялась, что она сама догадается обо всем. Я сказала, что мы можем остаться в Советском Союзе, если она этого хочет, однако это не означает, что мы будем жить вместе с папой. Но отец всегда будет для нее отцом и она сможет видеться с ним. На следующее утро, вся в слезах, она сказала мне: «Мама, я знаю, что ты никогда не сделала бы этого про сто так. Придет время, и я смогу лучше всё понять. Но что бы ни случилось, куда бы ты ни поехала, я буду следовать за тобой».

«Когда он… вернулся, я была удивлена, что он почти не изменился. Только пахнул по-другому», – рассказывала Эрика Дариушу Михальскому.

В воспоминаниях о Рознере курсирует красивый апокриф – откровенная и доверительная беседа между Эдди и Рут, «вечер взаимных признаний», окончательно перечеркнувший возможность совместной жизни. Нина Бродская передает ее содержание следующим образом: