Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Некоторые современники указывали на взаимосвязь сдельной зарплаты и неврастении. Два врача из санатория Белиц, которые в 1905 году, опираясь на статистические данные, представили исследование о «неврастении среди рабочих», назвали главной причиной неврастенических расстройств с тяжелыми органическими последствиями «изменившиеся условия жизни и труда»: «Труд стал другим! Сдельная оплата труда принесла более высокий доход, но вместе с ним такую суету, гонку и неслыханную интенсивность труда, которая подкосила рабочее население, в первую очередь наиболее слабую его часть […] Возник постоянный страх отстать, не успеть, задержаться на низкой позиции, низкой зарплате». Военный врач, который в те же годы, не будучи знаком с исследованием из Белица, изучал «Причины неврастении и истерии у рабочих» на примере 200 пациентов «Дома Шёнов», в 45 случаях называет главной причиной высокую трудовую нагрузку. В трети этих случаев отчетливо виден главный виновник – сдельная зарплата. Автор представляет свои впечатления: «Кто хоть раз заглядывал на фабрику, видел, с какой аномальной скоростью там работают, какую предусмотрительность и осторожность должен проявлять там каждый человек, не может не заметить изнуряющее действие сдельной оплаты. И не только как чисто физический фактор, но и в первую очередь как психологический». Такое мнение разделяли многие рабочие (см. примеч. 44). Когда Генрих Херкнер в докладе 1911 года на Нюрнбергском генеральском собрании Союза социальной политики подвел итоги исследований психологии труда, он говорил о «нервозной гонке сдельных рабочих» как об общеизвестном факте (см. примеч. 45).

Нагрузку на нервы создает не только темп труда, не менее важны равномерность или неравномерность работы и возможность задавать ритм работы самостоятельно, согласно собственным ощущениям. В этом отношении ситуация начала XX века у многих вызывала тревогу. Не просто так экономист Карл Бюхер поднял вопрос о ритме труда, считая его серьезной проблемой. Он совершенно справедливо считает, что тот момент, когда на смену разнонаправленным движениям машин пришли вращательные, стал антропологически значимым перелом в истории техники, переходом от ранней индустриализации к поздней:

«На старых строгальных станках ручной рубанок двигали за счет механической силы, старые лесопилки на пилорамах были сделаны по подобию ручной пилы, самая первая мясорубка повторяла движения ручного ножа-качалки, традиционная плоскопечатная типографская машина очень недалеко отошла от ручного пресса. […] Но теперь в развитии машиностроения стремятся избавиться от связанного с ритмическим ходом машин пустого возвратного движения и повсюду, где только можно, переходят к кругообразным движениям, позволяющим избежать потерь. […] При этом из мастерских уходит древняя музыка труда, которая была еще отчетливо слышна в ритмических движениях машин».

И хотя новые машины тоже позволяют ритмизировать труд, но новые рабочие ритмы «резко отличаются от старых»: рабочий теперь уже «не господин своих движений» (см. примеч. 46).

Общие суждения о нагрузках на нервы у рабочих на рубеже XIX и XX веков всегда очень уязвимы – неудивительно, что историки пока не особенно активно исследуют реальное содержание тогдашних жалоб на стресс. Безусловно, вращательные движения машин не всегда повышают зависимость труда от внешних факторов. Когда итальянский физиолог Анджело Моссо, автор первых исследований по утомлению, написал, «что человек приговорен идти в ногу с гигантскими автоматами, и отдых для него уже невозможен», его с полным основанием стали критиковать за то, что он выдал кошмарный образ за эмпирическое наблюдение. Нельзя представлять весь фабричный мир до 1914 года как сплошной пандемоний нервных мытарств.