Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Опыт знакомства с техникой определяется не только ее современным состоянием, но и через призму тех перспектив, надежд и страхов, которые она вызывает. 1890-е годы были началом эры бурных технологических предсказаний. Эта исполненная разнообразными ожиданиями эпоха началась довольно внезапно, с образов электрифицированного будущего. Еще не так давно многим казалось, что техническое развитие вскоре остановится. Возможности силы пара и даже известной к тому времени электротехники уже дошли до предела. Даже Сименсы не верили в великое будущее электричества и активно работали в других технических сферах; в 1880-х годах Вернер фон Сименс называл шумиху вокруг изобретения Белла «телефонной аферой» и не верил в победу электрической лампочки над газовым освещением. А уже в 1901 году даже Адольф Вагнер, один из критиков безудержной индустриализации, не видел пределов технического прогресса в сельском хозяйстве. В 1880 году президент Немецкого общества корабельных плотников заверял, «что время строительства железных корыт» вскоре «закончится» и «нужно будет снова строить деревянные парусные суда». Уже 20 лет спустя такой прогноз вызвал бы только смех (см. примеч. 50).

На рубеже веков представление о «технике» как взаимосвязанной цельной структуре стало общепринятым, а благодаря электрификации этот организм получил как бы собственные нервы. Эта техника была теперь чем-то вроде бесконечного потока, в котором вольно или невольно приходилось плыть всем и каждому. Если еще в первой половине XIX века немцы относились к западным новшествам скорее с сомнением, то к его концу в Германии как никогда прежде приветствовали инновации. Крупные и затратные технические проекты, такие как канализация или всеобщая электрификация, поначалу встретившие сопротивление множества авторитетных противников, теперь обрели непреодолимую силу и привлекательность. Лихорадкой инноваций заразились и многие медики. Если в начале XIX века простейшему, безобидному стетоскопу понадобились десятилетия для того, чтобы его признали немецкие врачи, то на рубеже веков опасная рентгеновская съемка пробила себе дорогу фактически молниеносно и с невероятным легкомыслием была пущена в медицинскую практику (см. примеч. 51).

Для 1890-х годов и начала XX века было характерно экстраполировать быстротечные тренды на далекую перспективу, что размывало грань между реальным и возможным. Именно в это время появляются ранние формы научно-фантастической литературы. В 1891 году обер-бургомистр Адикес на открытии Международной электротехнической выставки во Франкфурте, сыгравшей важную роль в развитии технологий переменного тока и тока высокого напряжения, говорил: «Дух беспокойства пронизывает наше время; фантастические картины наполняют пространство. Поскольку люди верят в технику, от нее ожидают невозможного; настало время утопий». Когда немецкие скорые поезда только-только достигли скорости 100 км/ч в час, превысить которую они затем не могли несколько десятков лет, Август Бебель торжествовал: «Теперь наш девиз – 200 км/ч». В 1909 году Вильгельм Оствальд на полном серьезе ждал, «что человек научится летать не хуже крупных морских птиц, которые достигают великих скоростей, не взмахивая крыльями» (см. примеч. 52).

Вырос ли темп работы в каждом конкретном случае или нет, но в 1900 году и оптимисты, и пессимисты не ждали от будущего ничего кроме темпа и скорости. Даже если настоящее оставляло простор для интерпретаций, будущее выглядело однозначно, по крайней мере поначалу. И с этим образом будущего связывались перспективы, казавшиеся не менее ясными: рост предприятий, совершенствование их структуры, дальнейшая механизация, постепенная замена людей машинами. Далеко не все реальные факты подтверждали такой образ будущего, однако логичная и выразительная картина технического прогресса складывалась только в этом направлении, достойных альтернатив у нее не было. Воздействие этого образа, в котором работающий человек все больше зависел от крупных технических систем, легко прослеживается в историях пациентов: вспомним электротехника, потерпевшего крах в Буэнос-Айресе и впавшего в полное отчаяние, работая в берлинском отделении AEG (см. примеч. 53). От Вальтера Ратенау до социалистов – все были захвачены общей идеей неуклонной механизации и безграничного роста предприятий.