Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Но даже если нервные расстройства носили массовый характер во всех слоях общества, то почему же они не могли различаться по социальным этажам? Вилли Гельпах особенно упорно отстаивал резкий и весомый контраст между нервными нарушениями в буржуазной и пролетарской среде. Он приступил к этой теме в тот период своей жизни, когда после краткого сближения с социал-демократами разочаровался в рабочей партии, попытался добиться признания как антимарксист и антиматериалист и обратил свое честолюбие на зарождающееся движение медицинских союзов. В 1902 году он писал, что «все те моменты», о которых говорят: они «разрушают нервы», – «в обоих классах существенно различны». Психику городской буржуазии разрушает «непрестанная смена чувственных впечатлений различной модальности». Промышленный рабочий класс, напротив, подвергается действию «монотонного шума», воздействие которого на психику пока неизвестно. «Насквозь нервозна», «собственно, только буржуазия, в душе которой гнездится скепсис, которая утратила упрямо-грубую веру в свою жестокую силу». Крепость нервов становится здесь в значительной степени делом идеологии, коллективного самосознания – и жестокости. В большом труде об истерии, изданном в 1904 году, после своего разрыва с социал-демократами, Гельпах, напротив, наделяет пролетариат чертами женской истеричности. Противоречие между «миром буржуазии и миром пролетариата» на психическом уровне – это противоречие между «возбудимостью и управляемостью». «А это означает, обратившись к патологии: в буржуазной культуре заложены столь же ярко выраженные предпосылки нервозности, как в пролетарской – предпосылки к истерии» (см. примеч. 88).

Описанный Гельпахом контраст, скорее сконструированный из его философии культуры, чем установленный по врачебным наблюдениям, касается скорее нервозности, ощущаемой обществом, чем реально переживаемой. Макс Лэр, руководитель «Дома Шёнов», который располагал гигантским опытом работы с пациентами из рабочей среды и мог опираться на диссертации, написанные по этой теме в его заведении, решительно отвергает теорию Гельпаха со всеми его обоснованиями. С его точки зрения, повседневная жизнь рабочих, как и представителей среднего класса, характеризуется не нуждой и монотонностью, как это было еще у предыдущего поколения, но ростом «культурных потребностей» и мобильности; поэтому и среди рабочих «неизбежен стремительный рост» «хронического душевного перевозбуждения». Однако в своих выводах он не вполне уверен и вставляет фразу, что значительная часть рабочих пока еще далека от «нервной суеты» крупного города, и «может быть, из-за своей наивности, особенно в сексуальных вопросах, менее подвержена его опасностям» (см. примеч. 89).

Хотя в целом труды на тему нервов относятся к буржуазному жанру, в них тем не менее сквозит сочувствие и понимание к нуждам рабочих. Если их авторы и предпочитают подчеркивать тяготы «умственного» труда, то и стрессовые явления на фабриках они не игнорируют и даже приводят аргументы против трудовой гонки и сдельной оплаты труда. Со временем постоянной частью нервного дискурса стали выступления в защиту 8-часового рабочего дня. При этом обыкновенно ссылались на «золотое правило», приписываемое Канту, но на самом деле принадлежавшее Гуфеланду: «восемь часов труда, восемь часов отдыха, восемь часов сна». Это правило цитировали постоянно, причем именно те авторы, которые были далеки от рабочих движений. На уровне «гигиены» можно было легко преодолеть социально-политические разногласия. Решение в пользу 8-часового рабочего дня тем удивительнее, что оно опередило реальное положение дел на фабриках – настолько, что даже для профсоюзов, когда они около 1890 года впервые выдвинули это требование, оно «имело скорее пропагандистское, нежели практическое значение» (см. примеч. 90).