Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Как с тревогой отмечали в 1905 году в Министерстве внутренних дел Баварии, уже в течение нескольких лет учащаются случаи, когда служащих отправляют в отпуск или даже на пенсию вследствие проблем с нервами. Такие случаи особенно часты на железной дороге, в старшей школе, окружных правительствах, военной и финансовой администрации. Растущая армия торговых служащих также считалась особенно отягощенной нервными проблемами. Это сказывалось и на том, что, как писал в 1912 году один врач, «работники умственного труда именно из торгового сословия имели высочайшие перспективы на успех у целого направления наших центральных администраций, если только могли обосновать свои пожелания гигиеническими требованиями». Под «успехом» в данном случае имелись в виду сокращенный рабочий день, отдых на водах и другие отпускные предложения. Гельпах относился к «конторской нервозности» скептически и не желал серьезно верить в переутомление конторских служащих. Дюбуа, по его словам, также никогда не встречал нервнобольного, состояние которого объяснялось бы «простым умственным перенапряжением»: здесь, как и везде, «нас спасает наша золотая лень» (см. примеч. 85).

К тому времени было уже понятно, что профессионально обусловленные нервные расстройства вовсе не ограничиваются «тружениками ума». «Демократизация» неврастении – процессы, когда ее стали обнаруживать как массовое явление и в нижних слоях общества, – более или менее параллельно происходили в США, Англии, Франции и Германии. При этом немецкая медицина даже вырвалась вперед. Это опережение объяснялось, прежде всего, системой социального страхования, благодаря которой рабочие чаще попадали в поле зрения медиков. Уже в 1882 году, еще до введения государственного медицинского страхования, Мёбиус критиковал поддерживаемое Бирдом мнение, что нервозность есть расстройство высших слоев общества, называя его «широко распространенным, но совершенно ошибочным предрассудком»; так, доказано, что особенно часто нервные расстройства встречаются у железнодорожного персонала.

К началу нового века в Германии произошел «мощный сдвиг» в социальном распределении неврастении. Как писали врачи из Белица в исследовании о неврастении среди рабочих: «Вопрос заболеваний среди рабочих […] вышел на первый план и привлекает к себе больше общего интереса, чем прежде». «Снизу напирает, жалуется и угрожает организованная масса трудящегося народа». «О том, что неврастения спустилась в широкие массы народа, знают врачи и больничные кассы», – заверял директор рейнской нервной клиники Графенберг в 1903 году. Тогда же сторонник народных нервных клиник Пельман заметил, что нервозность утратила «эксклюзивность», «свои аристократические склонности» (см. примеч. 86).

Примечательно и то, что процесс шел вразрез с первоначальным импульсом учения о неврастении – стремлением подчеркнуть перегрузки и необходимость в отдыхе для людей «умственного труда». Альфред Хохе в 1910 году пришел к убеждению, что вред от умственного напряжения нередко «любят переоценивать» (см. примеч. 87). Демократизацию неврастении можно увидеть и в обратном свете, как повышение престижа производственного стресса, когда к нему стал применяться эксклюзивный термин, исходно предназначенный только для высшего общества. Нет сомнений, что гигантский опыт, накопленный за время работы с пациентами из низших слоев, был записан совершенно недвусмысленным языком: в ином случае такой поворот в учении о неврастении было бы трудно объяснить.