Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

Перед нами мужские фантазии в чистой культуре: мечта о неразрывном единстве мужской и трудовой силы – том единстве, которое в реальной жизни менее всего удавалось именно неврастеникам. Инженер хвастался, что он «уникум в изысканности нервов, благородстве кожи и мозга, по росту и сложению, силе и здоровью» (см. примеч. 80). Его фантазии – негативный снимок неврастении; они доказывают его одержимость идеей мгновенно и одним махом преодолеть свою слабонервность. Эта навязчивая идея могла стать более фатальной, чем осознание неврастении: это проявилось затем не только в нервных клиниках, но в итоге и в политике.

Техника стала частью истории психического не только за счет непосредственного и прямого влияния. Она воздействовала на глубины души, порождая картины будущего и мечты о власти, меняя стиль жизни и ритм труда, и, что тоже очень важно, – интерпретацию собственного тела. Косвенное воздействие техники просматривается в распространении представлений об «энергии», в новой модели «нормально» «функционирующего» тела и в идее, что покой легче всего обрести в путешествии и движении. Новый темп особенно тревожно действовал не на тех, кто имел непосредственный контакт с техникой, а на тех, кто ощущал на себе лишь отдаленные последствия общего ускорения. Фридрих Ницще в 1873 году сетовал, что «человек науки» «в Германии с недавних пор попал в такую суету, как будто наука – это фабрика, и каждая минута промедления влечет за собой наказание». Однако далеко не всегда людям действовал на нервы темп как таковой, не меньшее раздражение вызывало то, что еще не захваченные новым темпом процессы вдруг стали казаться слишком медленными, мучительно медленными. «Все медленнее и медленнее», – вечно стонал Дизель; задержка его опытов на два-три месяца становилась для него «бесконечным адом» (см. примеч. 81).

Больше всего терзало людей «нервозной эпохи» не само ускорение, а резкое расхождение скоростей, проявлявшееся и в работе, и в удовольствиях и, как мы еще увидим, в политике.

«Насквозь нервозна, собственно, только буржуазия»: нервозность и классовое общество

Связь между нервозностью и профессией очень скоро стала ясна как врачам, так и их пациентам, хотя научные исследования по этой теме появились лишь после 1900 года. В 1898 году некая «любознательная девица» пыталась через один швейцарский семейный листок выяснить, по каким признакам можно узнать, нервный ты человек или нет, «потому что для выбора профессии мне очень важно понять, сильные у меня нервы или слабые». Рудольф фон Хёслин в своем справочнике по неврастении 1893 года привел статистику по профессиям. Среди 598 исследованных им пациентов-неврастеников 1-е место (198 человек) заняли торговцы, за ними шли государственные служащие (130), учителя обоего пола (68) и студенты (56). Замыкали список люди, занимавшиеся сельским хозяйством (11 человек). Будучи типичным расстройством людей «умственного труда», неврастения объединяла образованную и экономическую буржуазию – группы, между которыми пролегала экономическая и ментальная пропасть. Как писал один берлинский доктор, в нервозности «бедная учительница начальной школы» идет «рука об руку с богатым директором банка», которому она никогда не составила бы в браке приличную партию. Для Леопольда Лёвенфельда (1894) неврастения также была типичным расстройством людей «умственного труда», о какой бы профессии ни шла речь, правда, с заметным сдвигом к нижней планке: болезнь тех, кто несет на себе максимальную нагрузку и находится под контролем начальника (см. примеч. 82).

Среди «умственных тружеников» одна группа привлекала к себе особое внимание. Это были учителя, прежде всего – учительницы. Продолжительная дискуссия о «школьных перегрузках» касалась нагрузки не только на школьников, но и на их наставников. Учитель старшей школы, писавший о «перегрузках» в кругу своих коллег, ссылался на мнение врача, чтобы подтвердить, что школьный урок по степени нагрузки нельзя сравнивать с рабочим часом в конторе: