Эра млекопитающих: Из тени динозавров к мировому господству

Мамонт ощутил озноб, но не от холода. Нет, это был инстинкт, который срабатывает, когда поблизости оказывался ужасный волк или пещерный лев. Среди деревьев таился хищник, скрытый хвоей, пыльным снегом и сумраком. Мамонт услышал шорох ветвей, а затем странный звук. Не рев, не лай, не рык и не рычание. Он был гораздо сложнее, сначала — пронзительно высокий, потом мелодия шла то вверх, то вниз. Это было пение, яростное и призывное. Затем отозвался другой голос, и вскоре загремел целый хор — множество монстров кричали в унисон, общаясь, дразня свою жертву. Они вышли на тропу войны.

Лунный свет озарил еловый лес, и мамонт наконец увидел это. Вперед выступил силуэт охотника. Он бежал не на четырех ногах, как волк или лев, а только на двух. Вместо длинной оскаленной пасти у него была огромная круглая голова, горделиво сидевшая на плечах. Его лапы были без когтей, зато в них было копье. Он был не один — целая стая шла в атаку, визжа и улюлюкая.

Бежавший впереди охотник метнул копье, и в те несколько секунд, пока оно летело в воздухе, глаза хищника встретились с глазами добычи. Мамонты со своим большим мозгом и социальными навыками издавна привыкли быть самыми умными животными в степи. Волки и львы были злобными, но мелкими и не очень-то умными — по крайней мере в сравнении с мамонтами. Когда копье вонзилось в шею и самец стал задыхаться, у него промелькнула последняя мысль. Новый хищник был другим. Умнее, решительнее, смертоноснее.

Охотники окружили свой трофей. Убедившись, что мамонт мертв, они принялись за работу. Достали из-под своих одежд, сшитых из мамонтовых шкур, всевозможные инструменты. Ножи, скребки, молотки — все сделанные из блестящего твердого кремнистого сланца, добытого на моренах. Бросая вызов ночи и бурану, они разделывали мясо целенаправленно и точно. Сначала рассекающими ударами отделили ноги, затем приступили к мясу на холке и боках. Когда они закончили, осталась лишь беспорядочная куча огромных костей. Они водрузили тушу себе на плечи и собрали свои каменные орудия. Зачем пропадать хорошим лезвиям? Но в спешке два орудия они забыли, не заметив их в груде костей.

С победным кличем, разносившимся сквозь метель, команда охотников ушла по моренам в свой лагерь у озера Чикаго. Пыль и снег улеглись, небо прояснилось, и для мамонтов — за исключением одного альфа-самца — наступил летний брачный сезон. Ледники продолжали таять, их воды стекали в озерцо между моренами, затапливая мамонтовые кости и каменные орудия.

Эта книга не о людях. Мы, Homo sapiens, — лишь один из более чем 6000 ныне живущих видов млекопитающих. С точки зрения долгой эволюции млекопитающих мы — песчинка среди миллионов видов, живших на протяжении 200 с лишним миллионов лет.

Не все вертится вокруг нас. История млекопитающих, рассказанная на этих страницах, — восходящая к тем чешуйчатым зверюшкам в каменноугольных болотах, пережившим массовые вымирания, динозавров и суровые перепады климата, — не просто пролог к нашей предначертанной коронации. Киты величиной с подводную лодку, мамонты и саблезубые тигры, переплывшие океан обезьяны и летучие мыши со своей эхолокацией — каждое из этих животных уникально на свой лад. Как и мы, разумеется, — двуногие приматы с большим мозгом и ловкими руками, чей интеллект и способность к разрушению не имеют аналогов среди млекопитающих. А кроме того, мы единственные, кто может размышлять о собственном происхождении.

Среди самых замечательных представителей человеческого рода, которых мне довелось знать, был старик, которого я в своем студенчестве часто видел прогуливающимся в чикагском районе Гайд-Парк. Постараюсь, насколько могу, не погрешить против такта, но и против истины: он выглядел как бродяга. Он двигался в задумчивости, словно ему некуда было идти, сгорбившись и надвинув бесформенную красную панамку на рябое лицо. Обычно он что-то неразборчиво бормотал в свою длинную седую бороду, как у Гэндальфа — или как у Бога? В нагрудном кармашке линялой фланелевой рубахи он носил футляр, набитый ручками и листочками для заметок, исписанными мельчайшим почерком. Иногда наши взгляды встречались, и на долю секунды я заглядывал ему в глаза — кроткие и немного печальные, но с проблеском гениальности, прятавшиеся за очками с такими большими стеклами и такой массивной оправой, что даже самый продвинутый хипстер не рискнул бы ввести их в моду.

Его звали Ли Ван Вален. Несмотря на свою внешность (а кто-то скажет: в полном соответствии с ней), он был профессором и находился в одном шаге от той тонкой грани, которая разделяет гениальность и безумие. Формально он считался эволюционным биологом, но баловался математикой и философией. Если он не бродил по кампусу, то сидел у себя в кабинете, где, по слухам, хранилось 30 000 книг. Входить туда было опасно физически: стопки ксерокопий статей выше головы самого Ли еле удерживали равновесие, как карточные домики. Некоторые из моих друзей-аспирантов опасались, что какая-нибудь стопа обрушится и задавит его. Студенты действительно беспокоились, ведь они его обожали.