Эстетика слова и язык писателя

Рассказ деда Щукаря «об ударах и ушибах» его судьбы (вторая половина главы тридцать первой) — блестящие страницы шолоховского юмора — написан на концентрированном диалекте, и в этом случае совершенно очевидно, что именно диалектные формы речи необходимы были писателю для комического эффекта: «Зараз расскажу все до нитки. Жеребцы нехай бегут трюпком, а я пожалуюсь тебе...» (там же, с. 231—236).

Провинциальных, грубых, бранных, даже нецензурных слов и выражений в книге Шолохова хоть отбавляй, — к примеру хоть бы в эпизоде, как дед Щукарь вторую бригаду лягушкой накормил (глава тридцать шестая, с. 287—290). Но я не могу указать места, где они не нужны, где их можно выбросить.

Образ Макара Нагульнова конкретен, жив, содержателен именно в силу своеобразного речевого типа, найденного для него Шолоховым. В языке Нагульнова донской диалект сочетается с заученными оборотами книжной речи, газетными штампами и крепкой приправой кавалерийского словца. Эта острая смесь превращена в органическое соединение (нагульновский язык) непримиримой и неукротимой революционной страстью и мечтой этого гремяченского героя[131].

Нагульновские речи поражают именно цельностью, единством стиля, все их слагаемые так слиты, что не различаются, если вы не отыскиваете их намеренно.

Цитат было уже много, и я на этот раз выберу один из самых кратких образцов выступлений Нагульнова. Это в конце рассказа о делегации стариков колхозников к Давыдову насчет попа. О том, как отговаривает их от этого Давыдов, у Шолохова всего несколько слов: указана тема, читатель сам разовьет ее, это, в общем, известно, может происходить за сценой. Другое дело нагульновская антирелигиозная пропаганда, — ее наперед не угадаешь, она сделана целиком!

«...Надо, дедушка, с наукой хозяйство вести, а не с попами. — Давыдов говорил долго и осторожно, стараясь не обидеть религиозных чувств стариков. Деды молчали. Под конец явился Макар Нагульнов. Он услышал, что старики — делегация верующих — отправились просить у Давыдова разрешения молебствовать, поспешил прийти.

— Значит, нельзя? — вздохнул, поднимаясь, дед Аким Курощуп.

— Нельзя и незачем. И без этого дождь будет.

Старики вышли, следом за ними шагнул в сенцы и Нагульнов. Он плотно притворил дверь в комнату Давыдова, шепотом сказал:

— Вы, ветхие люди! Я про вас все знаю: вы все норовите по-своему жить, вы напряженные черти. Вам бы все престольные праздники устраивать да с иконами по степе таскаться, хлеба вытаптывать!.. Ежели самовольно привезете попа и тронетесь в поле, — я следом за вами выеду с пожарной командой и до тех пор буду вас из насосов полоскать, пока вы мокрее воды сделаетесь! Понятно! А поп пущай лучше и не является. Я его, волосатого жеребца, при народе овечьими ножницами остригу. Остригу на срам и пущу! Понятно вам?

А потом вернулся к Давыдову, сел на сундук, хмурый и недовольный.

— Ты о чем со стариками шептался? — подозрительно спросил Давыдов.

— Про погоду гутарили, — глазом не моргнув, отвечал Макар.

— Ну?

— Ну, и решили они твердо не молебствовать.

— Что же они говорили? — Давыдов отвернулся, пряча улыбку.

— Говорят, сознали, что религия опиум... Да что ты ко мне пристаешь, Семен? Ты чисто стригучий лишай: привяжешься, и отцепы от тебя нету! О чем говорил да чего говорил... Говорил, и ладно. Это ты с ними тут демократизмы разводишь, уговариваешь, упрашиваешь. А с такими старыми вовсе не так надо гутарить. Они же все вредного духа, захрясли в дурмане! Значит, с ними нечего и речей терять, а надо так: раз-два, и в дамки» (там же, с. 301—302).

Это — не воспроизведение диалекта — данного, готового, а изображение преимущественно языковыми ресурсами незаурядного, самобытного характера. Нетрудно убедиться, что в данном случае диалектизмы имеют первостепенное значение. Исключите их, и образ поблекнет, будет разрушен. И было уже указано, что дело не в самых явных — лексических — диалектизмах, их не так уж много (пожалуй, даже могло быть еще меньше), а в диалектном складе, тоне, колорите. В чем же его можно усмотреть?

Прежде всего в этой наглядной вещественности образов, материальности представлений, поражающей конкретности идей, что не свойственны нормальному литературному языку. Отсюда — свежесть этой речи для читателя, сила и эффектность ее в композиции романа. Надо ли возвращаться к приведенной цитате и вынимать из нее такие детали, поражающие конкретностью мышления? Ну, вот хотя бы: «захрясли в дурмане», как набухшие створки окна или дверь, когда никакими усилиями не открыть, не вышибить их из душной избы на волю...