Эстетика слова и язык писателя

По-иному пользуется диалектизмами другой замечательный мастер многодиалектного стиля — Леонид Леонов — в романе «Соть»[132]. Иная функция, иной удельный вес их в композиции романа. Областные слова изредка промелькнут там в авторской речи, но заметны, выделены они только в речи мелких персонажей — во второстепенных эпизодах. Упор и здесь не на лексику, а на фразеологию, на «смысловые» идиомы. Кроме того, хорошо применен в первой части романа диалект скитских монахов, прекрасно изученный и художественно типизированный Леоновым.

В авторской речи диалектизмы необходимы Леонову потому, что в своих пейзажах и в «проходных» повествовательных страницах он создает впечатление крестьянского эпического сказа. В этой стилизации есть излишняя напряженность, напыщенность, язык становится несколько темным, затруднительным как раз в паузных безударных местах, где надо непременно писать легко, как только можно прозрачно, привычными, строго подобранными словами[133].

Не то в диалогах. Там Леонов мастерски пользуется фразеологическими различиями диалектов.

(1) «Брягин, ямщик, требуя на водку при расчете, богородицей клялся, будто дюжину кнутов смочалил за эту одну беспутную неделю.

— ...с самого себя требуешь, дубина! Твое же, детей твоих... — увещевал неотступного возницу Увадьев, успевший прославиться скупостью.

— На дитев у мене хватит, я мужик справный, на все горазд, ничто у мене из рук не валится! — непонятливо усмехался Брягин, помахивая кнутовищем. — А ежели мне собственное дите в бутылке откажет, не дите оно мне, а хуже мачехи!» («Соть», с. 107).

(2) «Увадьев взволнованно положил ему руку на плечо [Фадею Акишину, бригадиру сезонников-плотников].

— А ты наш, старик, наш... — Ему очень хотелось акишинской дружбы в этот беспорядочный час.

— Чей — наш? — своенравно обернулся Фадей и рывком скинул его руку. — Я ничей, я свой... Думать, ты мной правишь? Я тобой правлю, бумажна душа. Ты безбранных любишь, а он тебе лижет, а сам в подпольи пеньку на тебя копит. Я тебя всегда ругать буду, а ты меня береги... главней всего береги! — и с вытаращенными глазами погрозил пальцем» («Соть», с. 189).

В обоих случаях такие внешние признаки диалекта, как «дитев», «справный», «думашь», «бумажна [душа]», «главней всего», отходят на второй план, а самое главное — процесс мышления, переданный не на подлинном диалекте, а в понятном переводе на общий язык. Как глубоко характерен для крестьянина хотя бы образ «а сам в подпольи пеньку на тебя копит». Это уже не диалектизм в обычном смысле, не заимствованное из диалекта словцо, а своеобразная структура речи[134], выявляющая характер персонажа, то есть диалект, возведенный к своей идеологической сути.

Особенно яркий пример вот этого наивысшего мастерства преломления диалекта в художественном произведении дает Леонов в диалоге кулака Федота

Красильникова с комсомольцем Пронькой Миловановым, где речь обоих имеет условные показатели диалекта, но с резко различным по идеологии применением его:

«Пронька приклепывал медный ладок к гармони и поминутно, постучав зубильцем, пробовал его на звук, который получался голый какой-то, цыплячий и смешной. Федот поискал образов и, не найдя, остался в шапке.

— Богов не содержишь?

— Обхожусь.

Федот усмехнулся.

— Ишь, как ни зайдешь к тебе, все ры да ры! — и присаживался на ящик позади себя.

Пронька на мгновенье поднял взор:

— Ты, отец, не садись туда: это инкубатор. Наделаешь нам задохликов да и штаны пожжешь.

— Хо, — подивился Федот, оставаясь стоять, — естеству насильство. — Кака ж у тебя птица-т машинная вылупится. У ней, думатся, и мясо-те железом отдавать станет. Все затеи у вас с Савиным: то цветы, то цыплята, зря карасин тратишь! — Он помолчал. — Хорошая гармонь, чья такая?

— Моя. Хорошая, так купи!

— Куды мне, я старик.

— Все деньги копишь да в крыночку кладешь, — засмеялся Пронька, вспомнив, как в прошлом году принес Федот в налог полтораста новеньких полтинников. — Смотри, сгниют они у тебя.

— Ничего, сухая у меня крыночка, сухая. Может, двести коров у меня в крыночке сидит, а поди, выкуси! — подразнил Федот, а из бороды его просунулись зубы. — Про кудеса-то слышал? Пустынь желают разъять, на ейном месте фабрика для бумаги.

— А ты поговори в конторе, может и отступятся!

— Поговорил бы, да мужику ноне вниманья нет.

— Мужик мужику рознь! — Солнце упало на колени Проньке, и пискучий ладок засверкал в нем. — Зачем прикатился-то?

Федот исподлобья окинул стены:

— Да, как это ноне говорится, связь установить. Катька-то цветы, что ль, все содит?.. — Так звали Пронькину сестру. — Василий хотел к тебе зайти.

— Не сватайся, отец, не выйдет.

— Куды нам в советску родню лезть!

— Да, уж тут и крыночка заветная не поможет» («Соть», с. 112—113).