Эстетика слова и язык писателя

«Когда пришел в себя, опомнился и огляделся как следует, — сердце будто кто-то плоскогубцами сжал: кругом снаряды валяются, какие я вез, неподалеку моя машина, вся в клочья побитая, лежит вверх колесами, а бой-то, бой-то уже сзади меня идет... Это как?

Нечего греха таить, вот тут-то у меня ноги сами собою подкосились, и я упал, как срезанный, потому что понял, что я — уже в окружении, а скорее сказать — в плену у фашистов».

Начинаются круги гитлеровского ада. Смерть все ходит где-то рядом. Немецкий автоматчик случайно не разрядил в него свою обойму. Гестаповские овчарки, нагнав беглого по следу, едва не загрызли: «Голого, всего в крови и привезли в лагерь». Еще одна встреча со смертью — в комендантской у белобрысого полупьяного лагерфюрера Миллера. И свои по счастью только не убили, когда переходил фронт, бежав из плена. А там — при первом проблеске удачи, третий тяжкий удар: весть из Воронежа о гибели жены и дочек от немецкой бомбы.

Последнее крушение — гибель сына:

«Аккурат девятого мая, утром, в день победы, убил моего Анатолия немецкий снайпер...

...Похоронил я в чужой, немецкой земле последнюю свою радость и надежду, ударила батарея моего сына, провожая своего командира в далекий путь, и будто что-то во мне оборвалось...»

Последний удар погасил глаза и подорвал сердце Андрея Соколова. Тяжелее всякой контузии — долгое полузабытье, прозябание полумертвого среди живых. И как эпилог — после большой паузы — встреча с Ванюшкой, живительная привязанность к малышу-беспризорнику, немного жизни вдвоем... пока не стряслась еще одна неудача. Это уж не удар судьбы, а гримаса мелкого беса — отобрали шоферскую книжку за то, что сбил корову.

Так снова спешили бойца. В этом третья тема Андрея Соколова: что уж правды искать, и разумом не богата человеческая жизнь, а от этой скудости и малые и большие невзгоды.

Мы еще помним, как появились «из-за крайних дворов» дальнего хутора две фигурки на дороге... Быстро отзвучал рассказ. Сейчас они уходят: «Мальчик подбежал к отцу, пристроился справа и, держась за полу отцовского ватника, засеменил рядом с широко шагавшим мужчиной.

Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы... Что-то ждет их впереди?»

Здесь сошлись концы с концами, но эта круговая композиция не остается вполне замкнутой. Последняя реплика автора выводит нас из круга.

Такова композиция рассказа.

ТЕКСТ И ПОДТЕКСТ

Шолоховская речь автора — в обрамлении рассказа и паузных репликах, вставленных в повествование шофера, — всегда свежа и строга, лаконична и образна.

Нельзя забыть, что «весна была... на редкость дружная и напористая». Первый эпитет («дружная») — народный, древний, но рядом со вторым («напористая»), совсем неожиданным, сказочно оживляющим, и первый эпитет помолодел.

«...В степи вспухли набитые снегом лога и балки» (как погребицы запасливой хозяйки), «взломав лед, бешено взыграли степные речки, и дороги стали почти совсем непроездны», — снова от первобытного анимизма до современного раздумчивого восприятия — один шаг; и в этом своеобразная двузначность текста.

«...По обочинам дороги все еще держался хрустально поблескивающий на солнце ледок».

Так можно написать только раз: ни Шолохов не повторит этого, ни «списатели» не посмеют этого списать, — очень уж заметно было бы.

Жили вы когда-нибудь на Дону или никогда не бывали, а, прочитав первые страницы «Судьбы человека», если не скажете, то подумаете: «вот и я там был». А вместе с тем это описание «первой послевоенной весны» влечет за собой и вторые воспоминания, — как вся страна дружно и напористо сметала следы фашистской зимы, как бешено взыграли молодые творческие силы восстановителей.

В эпизоде переправы через разлившуюся речку Еланку примечаем синонимический спектр названий лодки, — каждое из них своим стилистическим тоном намекает на мысли и чувства действующих лиц. Этот эпизод можно цитировать как пример прозрачного второго плана, не «подводного течения», а такого же ясного, осязательного второго плана, как и первый.

«Переправляться надо было на утлой плоскодонке, поднимавшей не более трех человек». Брошен первый взгляд издали (почти бесстрастное определение).

«Вдвоем с шофером мы не без опасения сели в ветхую лодчонку». Так она выглядит вблизи.

«Едва отчалили, как из прогнившего днища в разных местах фонтанчиками забила вода. Подручными средствами конопатили ненадежную посудину и вычерпывали из нее воду...» За этим наименованием можно читать беспокойные мысли: того и гляди зальется, пойдет ко дну, барахтайся тогда в ледяной воде...